– Стреляй! – оглушающе громко в замкнутом пространстве прозвучал голос Григория. – Уйдут!
Он по-птичьи стремительно повернул голову в сторону стрелка-радиста: Ленька сидел, привалившись грудью и плечами к передней стене, откуда торчала рукоятка пулемета. Его запрокинутое лицо было в крови, нос сломан, безвольно опущенные руки болтались, а из сломанного предплечья торчала белая кость, – видно, пытался перед ударом упереться ладонями в стену перед собой.
– Братка, живой? – быстро спросил Григорий, увидел дрожащие по-девичьи пушистые, но сейчас слипшиеся от крови ресницы, обрадованно воскликнул: – Слава богу, живой!
Он взял стрелка-радиста под мышки, подтянул к люку. Выбравшись наружу вначале сам, тужась, стал доставать из машины неподвижное тело Леньки Бражникова. С большим трудом вытянул, пятясь, волоком потащил обездвиженного стрелка-радиста подальше от горевших машин, чтобы уцелеть в случае взрыва оставшегося неиспользованным боекомплекта.
Не успел согбенный Григорий пройти задом и десяти шагов, как внезапно со спины на него напал чудом выживший при таране немецкий механик-водитель. Фашист обхватил его горло согнутой в локте рукой, принялся усердно душить, со злобным шипением выговаривая на немецком языке ругательства. Изо всех сил сопротивляясь, с хрипом втягивая провонявший порохом, но такой необходимый для жизни воздух, Григорий опрокинулся на спину, нащупал ногами ямку, уперся в нее пятками сапог, выгнулся и с трудом перевалился на правый бок. Кое-как ослабил крепкий захват обладающего, к его несчастью, отменным здоровьем немца, с силой ударил ладонями по ушам, в душе ликуя, что парень носил пилотку, а не шлем, как все нормальные танкисты. От невыносимой боли в лопнувших перепонках немец ослабил хватку, и они принялись кататься по земле, попеременно оказываясь то один сверху, то другой.
В какой-то момент потные руки Григория оказались у лица немца, находившегося на нем и пыхтевшего от усердия задушить его. Не раздумывая ни секунды, Гришка сунул два больших пальца в обслюнявленный рот фашиста и стал немилосердно растягивать ему губы. Вначале они легко поддавались, будто были резиновые, но скоро достигли своего крайнего положения и порвались, поползли, словно мокрая бумага. Немец дико заверещал, словно раненый пес. Григорий, воспользовавшись его беспомощным состоянием, наконец-то свалил немца с себя, проворно нащупал ладонью металлический палец от гусеницы, выскочивший во время тарана, принялся с силой нещадно бить немца по лицу, и только когда от сытого лица осталось кровавое месиво, с отвращением отбросил палец в сторону, тяжело дыша, обессиленно повалился на спину в траву.
Тлевший в башне резиновый коврик под боеукладкой все же загорелся, прожег плотную материю комбинезона, и Ведясов очнулся. Глухо кашляя от едкого дыма, он с усилием разлепил слегка подсохший кровяной коркой уцелевший глаз, посчитав, что другой глаз застилает спекшаяся до густой массы кровь, рассмотрел сквозь мутную пленку лежавшего в неудобной позе командира, с трудом поднялся, держась за стены, с усилием повернул крепление люка.
Заслышав металлическое лязганье открывшегося люка, Григорий настороженно взглянул на башню. Увидев заплывшее кровью широкое лицо Ведясова, торопливо поднялся.
– Илька, живой, – обрадованно воскликнул он, – черт мордовский!
Ведясов, не обращая на него ни малейшего внимания, через силу вытянул из башни обмякшее тело Дробышева, обхватив со спины его широкую грудь окровавленными руками.
– Сейчас помогу! – заторопился к нему Григорий, совсем забыв, что он не слышит.
Увидев внизу приятеля, которого Илькут, по всему видно, тоже не чаял увидеть живым, он заплакал кровавыми слезами; они самопроизвольно катились из его глаз. Стараясь не смотреть в его обезображенное лицо, чтобы заряжающий не догадался о своем увечье, Григорий, насколько мог в этой ситуации, ласковым, спокойным голосом говорил, словно уговаривал, но скорее всего, должно быть, себя:
– Ничего Илька, главное – живой остался. Переждем в воронке до вечера и потихоньку к своим подадимся.
Он осторожно принял старшего лейтенанта на руки, с тревожным выжиданием заглядывая в его мертвенно-белое, неподвижное лицо, на котором не дрогнула ни одна черточка. Низко пригибаясь, прячась за танками, отнес его в сторонку, аккуратно положил на траву. Сидя на корточках, оглянулся на Ведясова, готовившегося слезть с танка, снял с головы Дробышева порванный шлем. Увидев торчавший в его виске острый крошечный осколок, Григорий сразу все понял, лицо у него построжело, он усталым жестом медленно стянул со своей головы потрепанный шлемофон.
– Земля тебе пухом, командир, – негромко произнес он. – Не уберегли мы тебя.
Услышав за спиной пулеметную очередь, Григорий резко обернулся: Ведясов во весь рост стоял на броне танка, судорожно дергаясь всем телом, как тряпичная кукла, а его грудь стремительно покрывалась мелкими кровавыми фонтанчиками в тех местах, где вспучивало рваными бугорками материю комбинезона.
