И если кто-то ещё исчезнет – значит, этот дом продолжает жить.
Максим записал в блокнот:
«Есть место, которого нет на карте.
Но каждый, кто его видит, исчезает не физически.
Они – в чёрном списке Петроградки.
Не пропавшие.
Перешедшие.»
Максим не спал двое суток. Его комната на Чкаловском всё больше напоминала штаб: старые карты, распечатки форумов, фотокопии с архивными штампами. На стене – схема, центром которой была лестница. От неё отходили линии, будто корни: «дом без адреса», «Пилигрим_7», «Фролов», «исчезновения», «отражения».
Одной из нитей была странная сноска в личных заметках Орлова, найденных в его компьютере:
«Семь зеркал. Семь входов. Шестое искажает, седьмое – зовёт».
Максим начал копать. Архивы газет, интервью с коллекционерами, скупщиками антиквариата, форумами о городской мистике. И вот:
в 1976 году по Петроградке прокатилась волна слухов – в разных квартирах появлялись старинные зеркала, не отражающие привычно, а показывающие «что-то иное». Люди описывали себя в другом возрасте, в иной одежде. Кто-то говорил – отражение моргнуло первым.
Семь квартир.
Семь зеркал.
И – семь исчезновений.
Шестое зеркало было найдено в доме на улице Ленина, в квартире реставратора Иосифа Абрама Гринберга, человека со странной репутацией, живущего почти затворником. Его все знали в среде музейщиков, особенно по работе с дореволюционным стеклом.
Максим записал адрес и поехал.
Квартира находилась в доме с колоннами, ветхом, но ещё величественном, будто выстоявшем под напором современности. Он поднялся на третий этаж, постучал.
Скрип. Цепочка. И взгляд.
– Лисовский? – прозвучал голос. – Я вас ждал. Проходите. Без звука, если можно.
Комната была наполовину музей, наполовину – гробница. На стенах – рамы, старинные раструбы для очистки стекла, лампы с жёлтым светом, пахло спиртом и лаком.
В центре – зеркало. В тяжёлой бронзовой оправе, покрытое тканью. Почти два метра высотой.
– Это шестое, – тихо сказал Гринберг. – Первые пять сожгли или потеряли. Седьмое – я не видел. Но чувствую, что оно рядом. Оно ищет.
Максим посмотрел на зеркало.
– Что в нём?
– Оно не отражает. Оно смотрит. И показывает то, что ты не можешь видеть в себе. Или… то, что давно покинул.
– Я видел лестницу, – сказал Максим. – Я видел пятую ступень. Холсты. Людей, которых нет. А теперь это. Что всё это значит?
Гринберг подошёл к зеркалу. Снял ткань.
Оно было мутным, как поверхность воды в безлунную ночь.
Но когда Максим взглянул, он не увидел себя.
Он увидел свою дочь.
Марию. Такой, какой она была в десять лет. В платье с жёлтыми ромашками. Смотрела прямо на него.
Глаза – живые.
И губы двигались. Она что-то говорила.
Максим шагнул ближе. Словно в тумане.
– Нельзя! – Гринберг резко схватил его за плечо. – Седьмое начнётся здесь. Если ответишь – оно откроется.
Максим отпрянул. Дыхание сбилось.
Зеркало снова стало мутным.
– Где седьмое? – выдохнул он.
Гринберг посмотрел в сторону закрытого серванта.
– Оно приходит само. Но ты должен понять:
лестница – не вверх и не вниз.
Она – внутрь.
Зеркала – это ступени. Каждое открывает дверь. Ты прошёл шесть. Седьмое уже смотрит на тебя.
Максим вышел из квартиры под дождь.
В стекле витрин и мокрых машинах он начал видеть иное отражение. Чуть-чуть не то. Улыбка, которой не было. Шрам, который исчез.
Зеркала вокруг него.
Всё – зеркало.
Он записал в блокнот:
Зеркало не отражает – оно выбирает.
Если оно показывает тебе тех, кого ты потерял – оно уже знает, кем ты станешь.
На следующий день всё было не так.
Погода – тяжелая, будто город накрыло медным тазом. Воздух стоял. В подворотнях пахло сырым металлом, и казалось, что даже кошки прячутся.
Максим, не выспавшись, сидел на подоконнике кухни с холодной кружкой кофе, курил и смотрел на подъезд напротив. Мысли не складывались. Только чувство: что-то рядом.
Телефон снова дрогнул. Но не сообщение.
Звук.
Старое, неумелое, скрипучее пианино.
Максим замер. Прислушался.
Звук шёл не с улицы, не от соседей.
Он доносился изнутри подъезда.
Из стены.
Он вышел из квартиры, босиком, в майке, с фонариком. Часы показывали 02:17.
Лестница встречала скрипом. Под ногами – старая плитка, трещины, следы, возможно, крыс, возможно, времени.
Звук становился чётче.
Старое пианино.
Фальшивые ноты. Мелодия, будто знакомая, но искажённая, как сон, который помнишь только утром.
Он спустился на один этаж.
Вышел на лестничную площадку.
Посмотрел на номера дверей.
13. 15. 19. 21.
Он снова прошёлся взглядом.
Нет семнадцатой.
Пространство между квартирами было непропорционально большим. Как будто тут была ещё одна дверь.
Когда-то.
Он провёл рукой по стене. Пальцы ощутили нечто иное: границу краски, след от петель, заштукатуренный глазок.
Дверь была. Её просто «убрали».
Он постучал.
Тишина.
Потом снова: клац. И… пианино оборвалось.
Он услышал тихий голос, почти шёпот, будто из глубины дома:
– Ты опаздываешь.
Максим отпрянул.
Фонарик замерцал. На секунду вспыхнул ярко – и погас.
Позже, когда он вернулся в квартиру, он полез в электронную базу жилого фонда.
Дом 1910 года.
45 квартир. Квартира №17 – существовала до 1992 года.