Прошло полтора часа. Архив выл в тишине. Лисовский сидел у стола с зелёным сукном, перелистывая личные дела, справки о выписке, списки жильцов, акты о смерти.
Люда вернулась с двумя пухлыми папками.
– На половину твоего списка нет ничего. Вообще. Как будто этих людей не существовало. И это хуже всего.
– А на кого есть?
– Тимофеев Игорь Петрович. Художник, 1961 года рождения. Был зарегистрирован на Барочной улице. Пропал в 1998. Заявления писала сестра. Но через месяц дело закрыли. По формулировке: «Не найдено признаков насильственного исчезновения». А в протоколе – странная приписка от участкового: «Исчезновение связано с психоэмоциональным состоянием. Увлечение мистикой».
– Что с квартирой?
– Приватизирована. Потом продана. Теперь там нотариус.
– Кто принимал дело?
– Участковый Романов. Впоследствии уволен по дисциплинарке.
– Дальше.
– Герасимова. Только имя – «А». Без фамилии. Заявлений нет. Но! – Люда хлопнула по столу. – Упоминается в отчёте галереи «Электро», 2017 год. Художница, инсталляция «Микротело». После выставки исчезла. Но официально её не числят нигде. Ни в адресных книгах, ни в базах соцслужб. Как будто вымылась.
Максим нахмурился.
– А.Ф. – Фролов Александр. Есть хоть что-нибудь?
– Ну вот здесь начинается самое интересное. – Люда достала ещё одну папку. – Он числится в архиве как участник квартирной выставки 1983 года. Дом на Малой Монетной. Потом – тишина. Но в деле есть фраза: «Снят с учёта по факту утраты документации». Это редчайшее дерьмо, Максим. Обычно такое не пишут. Это – как если бы кто-то нарочно вычищал.
Максим взял лист в руки. Он был старым, пожелтевшим, с машинописным шрифтом и пометками ручкой. Внизу – подпись неразборчивыми инициалами и печать:
«Архив не подлежит оцифровке. Хранить бессрочно.»
Он поднял глаза.
– Люда. Ты видишь это?
– Вижу. Это не просто странно. Это как если бы кто-то методично убирал имена. И не вчера. А много лет назад. Уровень – серьёзный. Старые отделы, не публичные. Архивные манипуляции – это не газетку подделать.
– А если это – не один человек? Если это – структура?
– Тогда у тебя проблемы, Макс.
Когда он вышел из архива, снег начал падать медленно, словно пыль с потолка.
Он сел в маршрутку до Чкаловской, глядя в окно на заснеженные фасады. Каждое имя теперь звенело внутри, как колокол.
Фролов. Герасимова. Тимофеев.
Они не просто исчезли. Их стёрли.
А теперь, возможно, кто-то начинает стирать и тех, кто ищет их следы.
Максим вернулся домой в начале восьмого. Двор на Чкаловском был тих, будто весь город вымер или только затаился. На площадке пахло старым лаком и капустой из чьей-то кастрюли, чугунные перила – отполированы веками ладоней. Он поднялся на свой этаж, вставил ключ, но дверь не поддалась.
На коврике лежал конверт.
Бумага плотная, старая. Адреса нет. Только имя: «Максиму Лисовскому», написанное каллиграфическим, почти школьным почерком чернильной ручкой. Почтового штемпеля – нет. Кто-то подложил его лично. Возможно – недавно.
Он открыл дверь, бросил ключи, включил тусклый свет в прихожей и прошёл на кухню. Достал из шкафа банку «Черноголовка» с растворимым кофе, налил воды из-под крана, поставил кипятиться.
Потом уселся и открыл конверт.
Внутри лежала фотография. Старая, потёртая, с зазубренными краями, как полароид начала 80-х. На снимке – чёрно-белая группа людей, человек шесть-семь, стоящих у подвала типичного питерского дома. Над входом – номер: Куйбышева, 10, ныне – жилой фонд, а тогда, судя по дате на фото (в углу карандашом: март 1984) – ничем не примечательное здание.
Лица частично размыты, но один человек узнаётся.
На заднем плане, с сигаретой в руке, в кожаном плаще – Сергей Невзоров, тот самый арт-дилер, который пропал.
Но не это поразило Лисовского.
На обороте фотографии была подпись.
«Первые. Они знали про лестницу».
И всё.
Он отнёс фотографию к лампе. Осмотрел под углом. Бумага настоящая, старая. Пожелтевшая. На пальцах осталась пыль. Почерк – тот же, что в блокноте Невзорова.
Он запустил ноутбук, открыл базу адресных хозяйств. Куйбышева, 10. Дом 1912 года постройки, типичная парадная, четырёхэтажный, 28 квартир. Сейчас сдан в аренду под юридические фирмы и дизайн-бюро. Тогда – коммуналки. Но в 80-х в подвале, по данным техпаспортов, размещался «клуб художников-авангардистов», зарегистрированный при Доме Культуры Петроградского района.
Он набрал Люду.
– Мне нужно узнать, кто работал в Куйбышева, 10 в марте 1984. В подвальном клубе.
– Макс, ты зашёл глубже, чем надо.
– Это связано с Фроловым. Он мог быть на этом фото. Там – Невзоров, а он тогда только начинал. Кто-то собрал их вместе. И они исчезают по очереди. Кто-то вычёркивает их из реальности. Мне нужна вся инфа, что была по этой арт-группе.
– Есть подозрение, что ты ковыряешь мёртвое дело. И не факт, что оно когда-либо было живым.
– Именно. Мне и надо, чтобы ожило.
Максим перевернул фотографию снова.
«Они знали про лестницу».
Он вспомнил картину в галерее. «Лестница #4».
И вспомнил, как её текстура, будто жила, как звала в себя.