Когда в тот первый вечер я пришел домой, миссис Мосс удивилась, что я отказался от работы в кафе. Я показал ей сберегательную книжку и сказал, что хочу накопить денег и перевезти в Мемфис мать.
Отныне все мои помыслы были сосредоточены на одном — собрать как можно больше денег и съездить за матерью и братом. Я откладывал каждый заработанный цент, отказывал себе во всем, ходил пешком на работу, ограничивал себя в еде — утром бутылка молока и две булочки, котлета с зеленым горошком на обед и вечером банка консервированных бобов, которую я разогревал дома. К голоду я был привычен, и еды мне требовалось не так уж много.
Теперь я зарабатывал больше, чем когда-либо, и начал даже наведываться в букинистические магазины, покупать книги и журналы. Так я познакомился с некоторыми периодическими изданиями вроде "Харперс мэгазин", "Атлантик мансли" и "Америкой Меркури". Покупал я их обычно за пять центов, прочитывал и снова продавал букинисту. Как-то миссис Мосс стала спрашивать меня о моем увлечении книгами.
— Зачем ты читаешь столько, сынок?
— Я люблю читать.
— Хочешь стать адвокатом?
— Нет, мэм.
— Ну что ж, читай, тебе виднее.
Хотя мне надо было являться на работу к девяти, я обычно приходил в восемь и шел в вестибюль банка, находившегося на первом этаже, где у меня был знакомый негр-привратник. Там я читал утренний выпуск мемфисского "Коммерческого вестника", экономя таким образом пять центов на обед. Прочитав газету, я наблюдал, как принимается за свои утренние дела привратник: берет ведро, швабру, насыпает в воду мыльную стружку, потом встает в позу и, воздев очи к потолку, поет:
— Господи, настал день! Работаю, как прежде, на белых хозяев!
Он тер шваброй пол и весь взмокал. Работу свою он ненавидел и без конца твердил, что наймется на почту.
Самым занятным из негров, с которыми я работал, был Шорти — толстый лифтер, который в первый день вез меня в мастерскую. Его заплывшие жиром глазки-бусинки поблескивали злобой и иронией. У него была желтая кожа, как у китайца, низкий лоб и тройной подбородок. Такого интересного характера мне еще не приходилось встречать среди негров на Юге. Неглупый, себе на уме, он читал журналы и книги, гордился своим народом и негодовал, что ему выпала такая злая судьба. Но в присутствии белых он неизменно играл роль самого низкопробного шута.
Однажды ему было не на что пообедать.
— Постой, — сказал он, когда я утром вошел в лифт, — первый же белый даст мне двадцать пять центов, увидишь.
Вошел один из белых, работавших в нашем здании. Улыбаясь и жуликовато вращая глазами, Шорти затянул:
— Мистер белый, я так хочу есть, дайте мне, пожалуйста, двадцать пять центов.
Белый как будто его не слышал. Шорти снова заныл, держа руку у кнопок лифта:
— Дайте двадцать пять центов, мистер белый, а то лифт не поедет.
— Иди к черту, Шорти, — сказал белый, даже не взглянув на него и жуя свою сигару.
— Есть хочу, мистер белый, просто помираю! — канючил Шорти.
— Помрешь, если сейчас же не поднимешь меня, — сказал белый, в первый раз слегка улыбнувшись.
— Этому черномазому сукину сыну так нужны двадцать пять центов! — Шорти кривлялся и гримасничал, словно и не слышал угрозы.
— Поехали, черномазый, а то я опоздаю. — Белый был заинтригован и явно радовался возможности поиздеваться.
— Это вам обойдется в двадцать пять центов, мистер белый. Всего четверть доллара, ну что вам стоит, — нудил Шорти.
Белый молчал. Шорти нажал на кнопку, и лифт пошел вверх, но остановился метрах в полутора от этажа, где работал белый.
— Все, мистер белый, дальше не идет, придется вам дать мне четвертак. В голосе Шорти слышалось рыдание.
— А что ты за это сделаешь? — спросил белый, все еще не глядя на Шорти.
— Что угодно сделаю, — пропел негр.
— Что, например?
Шорти хихикнул, нагнулся и выставил свой толстый зад.
— Можете за четвертак дать мне по этому месту коленкой, — пропел он, хитро щурясь.
Белый тихо рассмеялся, позвенел в кармане монетами, вынул одну и бросил на пол. Шорти нагнулся ее поднять, а белый оскалился и со всей силы пнул его ногой. Шорти разразился не то воем, не то смехом, который отозвался далеко в шахте лифта.
— А теперь, черная образина, открывай дверь, — процедил белый, криво усмехаясь.
— Сейчас, сэр, сию минуту открою, — пропел Шорти, быстро поднял монету и сунул в рот. — Вот Шорти свое и получил, — ликовал он.
Он открыл дверь лифта, белый вышел и, обернувшись, сказал:
— А ты ничего парень, Шорти, сукин ты сын.
— Это нам известно! — взвизгнул Шорти, и им снова овладел приступ дикого смеха.
Я наблюдал эту сцену в разных вариациях десятки раз и не испытывал ни злобы, ни ненависти — только гадливое отвращение.
Как-то я спросил его:
— Скажи мне, ради бога, как ты можешь?
— Мне нужен был четвертак, и я его получил, — объяснил он мне, как маленькому, и в голосе его была гордость.
— Разве деньгами заплатишь за унижение?
— Слушай, черномазый, — ответил он, — задница у меня крепкая, а четвертаки на земле не валяются.
Больше я с ним об этом не заговаривал.
