В тот момент, когда Никита встал и пошел в ванную, я все-таки провалилась в сон – тяжелый, тягучий, как гудрон. Снова меня захлестывала тьма, но теперь я пыталась бежать от нее, спастись. Забралась в часовню – загаженную, воняющую – и поняла, что это просто большой склеп. Темнота влилась в пролом, подступила к ногам, поднялась к горлу. Я захлебывалась ею, кричала, зная, что никто не услышит и не поможет. Мрак сомкнулся над головой, и вдруг я исчезла. Вернее, исчезло мое тело, его не было, темнота пожрала его и готова была приняться за душу. Я слышала смех и чавканье, это человечки, которые вчера кланялись мне, жевали мою плоть. Мне не было больно – только страшно. Очень страшно.
Я проснулась словно от толчка. Одеяло вылезло из пододеяльника, мокрая от пота простыня прилипла к ногам. Сердце колотилось так, что я прижала руку к груди, словно хотела удержать его, не дать ему выломать ребра и выскочить наружу.
Мне хотелось сразу же побежать к зеркалу, но сначала я все-таки привела себя в порядок – приняла душ, оделась и даже накрасилась. Зачем? Ведь я все равно должна была войти в тело своего зеркального двойника. Но как будто медлила у последней черты, оттягивая желанный момент. Может, сначала позавтракать? Позавтракать? Я посмотрела на часы и поняла, что проспала почти весь день, стрелки подползали к четырем. К тому же от одной мысли о еде к горлу подкатила тошнота.
Я вошла в гостиную, и мне показалось, что там слишком светло. Обычно в этой комнате всегда был полумрак, окна выходили во двор, да еще разросшиеся тополя последние несколько лет совсем загораживали солнце. Ну да, тополя. То ли вчера, то ли сегодня с утра их обкорнали так, что остались одни стволы, стыдливо прикрытые коротенькими, почти голыми веточками. В открытую форточку сочился терпкий запах истерзанного тополиного мяса. На ковре было видно каждую пылинку – как и паутину на люстре.
Зеркало ударило по глазам отраженным светом. Как будто кто-то пустил мне в лицо солнечный зайчик. Я зажмурилась, под веками заплясали огненные пятна. Так не может быть, подумала я. Не может солнце отражаться под таким углом. Ничего, дело к вечеру. Еще немного – и оно уйдет.
Устроившись в кресле, я нетерпеливо поглядывала на зеркало. Время шло, а оно все так же пылало. Ну, может, и не так сильно, уже не обжигало глаза, но все равно я толком не могла рассмотреть свое отражение – только силуэт.
– Что за дьявол? – прошипела я, не в силах справиться с яростью, от которой просто трясло.
Хотелось орать, крушить все, что попадет под руку. Я схватила с журнального столика вазу. Что-то боролось во мне. «Запусти ее в зеркало, разбей его!» – прошептал один голос. «Нет! Только не зеркало!» – взвизгнул другой.
Ваза врезалась в стену у самого зеркала и разлетелась веером осколков, оставив на обоях рваную отметину.
– Бабушкина ваза, – прошептала я, до крови закусив губу.
Дедушка привез ее из Берлина и подарил бабушке. Она рассказывала, как открыла дверь и не увидела его за огромным букетом лиловых ирисов в нежно-сиреневой вазе. С тех пор она ставила в эту вазу только ирисы, которые умирали через пару дней. Как наша с ним жизнь, говорила бабушка, такая же быстротечная.
Слезы полились ручьями. Они текли по носу, по щекам, капали с подбородка на грудь. Теплые, щекотные. Зазвонил телефон – Никита. Я хотела отключить звонок, но случайно нажала на кнопку ответа.
– Как ты? – спросил он.
– Никак, – вяло ответила я, стараясь не всхлипывать – чтобы не нарваться на град расспросов.
– Я заказал столик. Подъезжай к семи на Невский, в «Русский Ампир».
– Ничего себе, – присвистнула я. – В честь чего такое?
– Есть повод, – загадочно сказал Никита и отключился.
Я могла просто никуда не поехать. Пусть сидит там и ждет. А я дождусь, когда уйдет солнце – и тоже уйду. Или, может, все-таки?.. Может, лучше попрощаться? Хотя он не будет знать, что это прощальный ужин – только я.
Вызвав такси, я пошла в спальню и достала черное платье. Натягивая его, я пристально вглядывалась в зеркало на внутренней дверце шкафа – а что, если и оно тоже? Но нет, в нем не отражалось ничего, кроме моей искаженной от напряжения физиономии и прочих частей тела. Почему-то снова вспомнился Линкин рассказ о зеркальном водопаде. Подновив макияж, я причесалась, щедро опрыскалась духами и вышла из дома.
Почему-то я думала, что Никита будет ждать меня у входа, но его не было. Минут пять я бродила взад-вперед, сражаясь с острым желанием развернуться и уйти, а потом решительно направилась вовнутрь.
Метрдотель проводил меня в маленький розовый зал, похожий на домик для Барби. Столики на двоих, мягкие кресла в розовую и серую полоску, пол в клеточку, на стенах завитушечки и картины в золоченых рамах. Кроме Никиты, который задумчиво пил из бокала минералку, в зале никого не было. Увидев меня, он вскочил, намереваясь пододвинуть мой стул, но метрдотель его опередил. Мне стало неловко, настроение испортилось окончательно, но все же я попыталась «сделать лицо», старательно изучая меню в роскошной папке.
