Через два дня мы вернулись в город.Это был компромисс. Совсем неизящный, грубый. Я сказала себе, что не буду делать ничего. Пусть все идет как идет. И притворилась, что не слышу собственных мыслей о том, что дьявол все равно предоставит мне возможность стать звездой. А еще я пела – дома, когда Никита куда-нибудь уходил. Пела перед зеркалом, но старалась держаться на отдалении. Короче, вела себя, как записная кокетка, которая хоть и не говорит «да», но всем своим видом это показывает. Мол, если что – то это не я, он сам пришел. «Ожидание» – слово-кокон, слово-иероглиф – стало еще более весомым, выпуклым. То самое ожидание, от которого подрагивают кончики пальцев и все внутри отзывается тонкой дрожью.Самое интересное, что это состояние ожидания передалось и всем остальным, я чувствовала это. Впрочем, может быть, они ждали чего-то совсем другого? Линка больше не сидела со мной целые дни, Никита не таскал меня вечерами по городу. Или они поняли, что это бесполезно?Идея насчет моего трудоустройства отмерла сама собой, об этом никто и не вспоминал. Никита все больше времени проводил в своих барах или в той фирме, которую теперь консультировал по техническим вопросам. Костя тоже устроился на работу, Линка с сентября должна была начать учебу на бухгалтерских курсах. А я проводила дни на диване с «погремушкой» под боком.Да, это случилось сразу же после нашего возвращения. Ночью, когда Никита уснул, я потихоньку встала и пошла в гостиную. Ничего не изменилось. Я взяла ее в руки – и жизнь наполнилась красками, звуками, запахами. Положила обратно в шкаф – и тут же все снова подернулось тусклой пеленой.Лето промелькнуло – как будто и не было. 19 августа вечером я вспомнила о годовщине смерти родителей. Так уж совпало, что они погибли в праздник Преображения, тот самый праздник, который мы с бабушкой каждый год ждали с таким нетерпением. Обычно в этот день я покупала корзинку яблок и шла в церковь освятить их, а потом навещала могилы. И как только можно было об этом забыть?На следующий день с утра я села на маршрутку и поехала в Шувалово. Кладбище давно было закрытым, но дедушка, генерал-майор в отставке, умер в конце 50-х, когда там еще хоронили свободно. Бабушка добилась, чтобы рядом с его могилой оставили место – для нее, но хоронить туда пришлось наших с Костей родителей. Поэтому бабушку, а потом и дядю Пашу пришлось кремировать, по санитарным нормам подхоранивать в старые могилы можно было только через двадцать пять лет. Бабушку перед смертью сильно волновал этот вопрос, необходимость кремации ее смущала, но в конце концов она согласилась – лишь бы быть рядом с дедом. Зато теперь все они были вместе – муж, жена, сын, дочь и зять. Кто знает, может, и мы с Костей упокоимся там же.Я смотрела в окно и думала о бабушке с дедом. Он умер задолго до моего рождения, я знала его только по фотографиям и рассказам. У них с бабушкой была большая разница в возрасте – почти тридцать лет. Познакомились они во время войны. Он был генералом, у которого в блокаду погибла вся семья, она – штабной переводчицей, едва окончившей университет.«Он был старше моего отца, я знала, что он очень болен и что мы недолго проживем вместе, – рассказывала бабушка. – И правда, мы провели вместе всего тринадцать лет. Но какие это были замечательные годы…»Она пережила мужа почти на сорок лет, но другого мужчины в ее жизни так и не появилось, хотя сосед-полковник и пытался за ней ухаживать. Фотография деда всегда была рядом с ней – на тумбочке в изголовье. Седой мужчина с жесткими чертами лица и неожиданно добрыми темными глазами. Как-то раз мы с Костей подслушали, что бабушка разговаривает с фотографией, рассказывает о маме, о дяде Паше, о нас с братом. Костя глумливо захихикал, повертел пальцем у виска, я треснула его по лбу, и мы, как всегда, подрались.Каждое воскресенье, в любую погоду, бабушка ездила на кладбище – как она говорила, «повидаться с дедушкой». А еще ходила в церковь на службу, сначала в большой Спасо-Парголовский храм, потом в маленькую вновь открытую церковь Александра Невского. В этой церкви нас с Костей крестили – несмотря на яростное сопротивление папы и молчаливое неодобрение мамы. Там же отпевали бабушку и дядю Пашу. Именно эту маленькую, неказистую церковь я считала своей, хотя бывала там нечасто. Последний раз – перед поездкой в Сибирь. И вдруг мне захотелось зайти туда. Это было так неожиданно, что я чуть не расплакалась.В этой церкви служило несколько священников. Одного из них я предпочитала другим. Он был молод и хорош собой, но дело не в этом. Он словно светился изнутри. Есть такие люди, которые просто пройдут мимо, а тебе вдруг станет тепло и радостно – столько в них добра и любви. Кроме того он был не по возрасту умен, проповеди говорил короткие и прозрачно понятные. Пару раз я задавала ему вопросы, на которые получала ясные доброжелательные ответы. Я не знала его имени, батюшкой называть стеснялась и про себя говорила: Тот Самый Священник. Мне казалось, что так должны выглядеть ангелы. И сейчас, словно хватаясь за соломинку последней надежды, я подумала: а вдруг он сможет выслушать меня и помочь.Но чуда не произошло. Я поняла это, едва переступила порог. Служил другой священник, тот же, что и в прошлый раз, – маленький, рыжий, с холодными бледными глазами. Служба закончилась, он путался в словах косноязычной невнятной проповеди. Потоптавшись с ноги на ногу минут пять, я поставила свечи на канун и вышла.Вот и все, сказала я себе, вот и все. Да и как могло быть иначе? Ведь я пришла в храм не к Богу, а к человеку. А разве человек смог бы мне помочь – даже самый лучший?Узкая тропинка вела на гору, к заброшенной часовне с провалившейся луковицей. Рядом с ней находился наш семейный участок. Открыв калитку, я вошла в ограду. Могилы требовали ухода, я принесла воды, протерла тряпочкой надгробные плиты, вырвала сорняки и села на лавочку. Обычно я – как и бабушка – разговаривала с родными, веря, что они меня каким-то мистическим образом слышат. Но сейчас слова не шли, и я сидела молча.Костя редко ходил со мной, жаловался, что кладбища действуют на него угнетающе. А я наоборот всегда испытывала на кладбищах странное умиротворение. Но в этот раз все было не так. Слишком душно, слишком тихо, слишком тревожно. И я вдруг вспомнила старое кладбище в селе Пятиреченском – бывшем Спасо-Преображенском.То ли ветер подул, то ли на солнце набежало облачко – потемнело и стало холодно. Я зажмурилась и снова увидела себя лежащей на фундаменте разрушенной церкви перед наползающим мраком. А когда открыла глаза, похолодела. Потому что внизу площадку у церкви заливала темная мгла. Она волновалась, как морские волны, мне показалось, что вот-вот услышу шум прибоя. Но тьма бесшумно поползла вверх – ко мне.Липкий ужас спеленал меня так, что я не могла пошевелиться, не могла закричать, даже глубоко вздохнуть. Наверно, так чувствует себя застигнутый наводнением, когда вода поднимается все выше и выше, подбирается к ногам. Хотя нет, когда стоишь на крыше и вода плещется у самых ног, все равно есть надежда – можно плыть, пока есть силы, можно уцепиться за бревно. А какая надежда у меня, когда рядом замогильный мрак? Бежать? Но куда?Я вдруг почувствовала такую усталость, что все стало безразлично. Если смерть – пусть будет смерть. Я уже умирала. Теперь уже не страшно.Тьма рывком подобралась к могильной ограде, просочилась сквозь прутья и остановилась у моих ног. Внизу, у церкви ходили люди. Ходили прямо во тьме, как в тумане, и, похоже, ничего не замечали. Неужели я одна вижу ее?Между тем тьма угомонилась, она лежала у моих ног неподвижной черной лужей. Только изредка над поверхностью поднимались протуберанцы, они принимали вид карикатурных человечков, которые подобострастно кланялись мне и с плеском плюхались обратно.«Ты – Царица ночи», – вспомнила я слова дьявола.Так вот оно что… Оказывается, тьма вовсе не преследовала меня.После того случая, когда Костя вломился ко мне в комнату и посмеялся над моей будущей грудью, я начала сутулиться, словно пытаясь ее замаскировать. И даже когда опыт показал, что бюст не позор, а богатство, привычка все равно осталась. Но тут мои плечи распрямились сами собой. Царственно распрямились. Я встала и поняла, что весь мир лежит у моих ног.Я смотрела сквозь тьму – и в то же время видела отражение неба. Только это было совсем другое небо, потому что в маслянистом мраке подрагивали звезды и тонкий серп месяца. Закрыв калитку, я пошла по дорожке вниз – точно так же, как заходила в озеро во время купания. Медленно, шаг за шагом. Вот уже темные волны у самого подбородка. Вдохнула поглубже, и…И ничего не произошло. Тьма исчезла. Или теперь я была в ней и больше не могла ее видеть? Только вот оказалось, что давно наступил вечер. А может, даже и ночь. По небу густо рассыпались звезды, среди которых прятался тонкий, как состриженный детский ноготок, месяц. Странно, но это нисколько меня не удивило. Я, которая в детстве боялась темноты и до сих пор считала ночь чуждой стихией, теперь чувствовала себя как рыба в воде.На мой призывный взмах с готовностью затормозила «мазда» с черноусым джигитом за рулем.
