– Садыс, красавиц, – подмигнул он, открывая передо мной дверцу.
– Где ты была, черт возьми? – заорал он. – Первый час ночи. Я тут с ума схожу, не знаю, куда звонить, где тебя искать. Утром ушла – и с концами. И телефон недоступен. У тебя совесть есть?
Я почувствовала, как дрогнули в кошачьем прищуре нижние веки. Он был таким смешным и жалким. Суетится, кричит. Ничтожество. Неудачник. Неужели я чуть не отказалась от исполнения мечты – ради него?!
Наткнувшись на мой пристальный взгляд, Никита отшатнулся в сторону, пропуская меня в коридор. Я бросила сумку на подзеркальник, влетела в гостиную и вплотную подошла к зеркалу маминого шифоньера. Руки на стекло, глаза в глубину. Ну же, ну!!!
– Проклятье!
Гладкая поверхность зеркала не отражала ничего, кроме моего искаженного злобой лица, кресла, окна и края обеденного стола.
– Да! – рявкнула я в трубку мобильника, больше всего желая разбить его об стену.
– Ленка, где ты шляешься? – радостно завопил Костя. – Я тебе весь день дозвониться не могу. Поздравь нас, мы беременны!
– Я буду тетей, – сказала я Никите. – У меня будет племянник. Или племянница.
– Это здорово, – ледяным тоном ответил он. – И все-таки, где ты была?
– Не спрашивай, – прошептала я. – На кладбище я была. На кладбище. У родителей. И там со мной что-то случилось. Я сидела на скамейке. И… не знаю что. Как обморок. Провал. Очнулась – уже темно.
Никита смотрел на меня сначала с недоверием, потом с сочувствием. Подошел, обнял.
– Хочешь, принесу тебе ужин в постель? – спросил он. – Ты примешь душ, а я пока разогрею. Салат с майонезом, жареная картошка с мясом и сырный пирог. Отвратительный жирный холестериновый ужин – думаю, то, что тебе сейчас надо, а?
– Тащи, – сказала я и закончила про себя: – Настоящей оперной звезде полагается быть толстой.
Подставляя лицо под горяче-колючие струйки воды, я думала о том, что со мной произошло. Ночь, которая с легкостью заставила бы меня убить голыми руками любого, кто попытался бы причинить мне вред, осталась снаружи, на темной улице. И все же я знала: теперь меня не остановит ничто. И никто. И если этому «никому» такой расклад не понравится – ну что ж…
Никита спал, а я ворочалась с боку на бок. Вот он пробормотал что-то во сне, положил руку мне на плечо. Обычно мне это нравилось – становилось уютно и защищенно, но сейчас теплая тяжесть раздражала. Я дернула плечом, сдвигая его руку. И подумала, что он вдруг стал мне неприятен.
Захотелось зажечь бра и посмотреть на него. Свет ударил по глазам. Никита вздохнул, но не проснулся. Он тяжело дышал, его руки подрагивали – похоже, ему снилось что-то неприятное. Раньше я погладила бы его спине, прижалась бы к нему, чтобы прогнать дурной сон. Но только не сейчас.
Я вспомнила, как он кричал на меня, его противные визгливые интонации. Вспомнила, как некрасиво он выпячивал при этом нижнюю губу. Посмотрела на его уши – слишком большие, хрящеватые, неприятные. Анна Каренина тоже вдруг увидела, что у мужа отвратительные уши. Только вот у меня не было Вронского. Впрочем, не все ли равно почему, если любовь ушла?
За окном посветлело, а я так и не смогла уснуть. Хорошо, сказала я себе, нет так нет, подожду, когда он уйдет, тогда встану – и… Какая разница, как все это произойдет. Может быть, я просто окажусь в каком-то альтернативном мире. В том мире, где никогда не было Савки и Гришки, где я закончила сначала музыкальную школу, потом училище, консерваторию. Может быть, в том мире просто нет Никиты – во всяком случае, рядом со мной.
