Сегодня вечером, как и во многие вечера до этого, я чувствовала себя так, будто на мне одежда, которая не совсем подходит мне. Я должна была привыкнуть к этому: это чувство появилось у меня еще тогда, когда Шепфилды забрали меня из приюта, поменяли мое имя, мою личность и мой мир.
Быть совершенным – вот главный постулат холодного особняка, в который меня привезли. Совершенство было вплетено в каждый угол тонкой, почти невидимой нитью. Единственное несовершенство, которое было допущено в этом доме, – Мора Шепфилд не могла иметь детей.
Из-за этого им и стала нужна я.
С того момента, как я вошла в этот мир, его нереалистичные стандарты окутали меня, превратив мое существование в мозаику из кусочков определенных ожиданий, которые шли вразрез со всем, чему меня учили мои мама и папа. Я запуталась в сложной сети паутины, сплетенной из ее представлений, как должна выглядеть настоящая жизнь.
Мора Шепфилд была воплощением богатства с нездоровой тягой к лучшим вещам, которые могла предложить ей эта жизнь. Она проецировала все это на меня, словно я была ее зеркальным отражением.
Одежда, которую я носила, всегда была скрупулезно подобрана. В любой момент, каким бы случайным он не был, мне нужно было быть безупречной. Эта безупречность ощущалась как настоящие доспехи, которые я должна была постоянно носить.
Дело было не только в одежде, конечно же.
Но и в том, как я двигаюсь, говорю, держу вилку во время еды. Она учила меня идти по жизни так, будто каждый шаг поставлен хореографом, а разговаривать будто по сценарию. Мой внешний вид и поведение должны были стать холстом, на котором она пишет свой портрет. Любое отклонение от ее ожиданий встречалось ужасным разочарованием, которое глубоко ранило меня.
В ее мире даже капелька несовершенства была пятном на безупречном образе, который она так неустанно поддерживала. Она искренне верила, что жизнь – это спектакль, огромная сцена, где все мы лишь актеры, играющие в продуманной до мелочей пьесе. И она чувствовала себя режиссером, который руководит каждой сценой: настойчиво и методично.
Ее неудержимая тяга к совершенству легла на мои плечи тяжелым бременем с того самого дня, как они забрали меня из детдома. Бременем, которое не давало ни единой возможности отдохнуть, совершить ошибки и… спокойно существовать. Среди гламура, дизайнерских платьев и экстравагантных мероприятий я часто задавалась вопросом, а есть ли в этом мире место для меня.
Спустившись по лестнице, я заметила в окне ожидавшую меня машину. От одного взгляда на нее горечь поселилась в груди, и я даже не попыталась рассмотреть ее внимательнее. Кларк стоял возле машины и ждал меня, разговаривая с кем-то по телефону. Его взгляд восхищенно скользнул по мне. Я попыталась улыбнуться… но у меня не было на это сил.
Что он видит, когда смотрит на меня?
Потому что я уверена, он не видит
Он, по обыкновению, был образцом великолепия и утонченности.
Единственное, что выбивалось из его идеального образа, – черные волосы, которые беспорядочно спадали ему на лоб. Однажды он признался мне, что укладывает их так, чтобы выглядеть более представительно. Кажется, он тоже воображает эту жизнь спектаклем. Его яркие зеленые глаза смотрели на меня с тем же интересом, что и в первую нашу встречу. В этом к нему было не придраться.
Как-то я заметила его в компании друзей, когда шла в ванную. Топчась в коридоре, я смотрела, как он улыбается и сияет, разговаривая с ними.
Это была уже не та улыбка и не то сияние, которые он дарил мне наедине.
Он улыбнулся мне обременено… или, может быть, это была лишь игра моего воображения. В последнее время я не уверена ни в чем.
Или, может, это было просто бредом. Потому что, как всегда говорила миссис Шепфилд, только полные дуры могут не захотеть Кларка.
Идеально скроенный смокинг облегал его как вторая кожа. В позе читалось напряжение, легкое беспокойство, которое говорило мне о том, что человек на другом конце провода не мог сделать то, чего он хотел.
А Кларк всегда получает то, что желает.
Даже меня.
Он скользнул рукой по моей спине и подождал, когда я сяду в лимузин, прежде чем последовать за мной.
Пока машина неслась по городским улицам, я незаметно наблюдала за ним, и во мне смешались совершенно разные эмоции. Было время, когда просто его присутствие было сродни явлению бога; когда я считала его героем, помогающим мне избежать тяжести требований Шепфилдов. Но сейчас, сидя с ним в этой машине…
Я несколько раз открывала рот и порывалась сказать об изменившей мою жизнь новости, которую получила утром.
Но я не могла издать ни звука.
Машина остановилась у Метрополитен-музея, тут же обрывая все мои печальные мысли. Здание величественно возвышалось над нами.
Кларк завершил звонок и обратил свое внимание на меня. Его глаза встретились с моими.
– Мы на месте, дорогая, – пробормотал он, словно я этого сама не заметила, и пробежался пальцами по моей щеке. Его тон был мягок, но все еще служил напоминанием, что есть кое-что, что меня гложет, помимо этого гламурного светского приема.
