— Она не сумела предугадать или предотвратить появление Сибири. Это слепое пятно. Если нам и приходится рисковать, то нужно делать это с умом и тогда, когда это действительно необходимо: при создании отклонений, особых случаев и тому подобного.
— Вы просили меня довериться вам, и я вам доверился. Вы просили верности, я проявил её. Вы просили жертву, и я её принёс. Я согласился на роль второго в Протекторате, потому что это было нужно вам.
— Это было нужно Александрии.
Эйдолон покачал головой.
— Давайте не будем притворяться.
Доктор немного помолчала, затем медленно кивнула.
— Справедливо.
— Когда дерьмо попало на вентилятор, когда мой клон разгласил широкой публике всю подноготную, я снова принёс жертвы. Я ушёл из Протектората, чтобы сохранить его. Я отказался абсолютно от всего!
— И боюсь, мне придётся попросить тебя отказаться ещё и от этого.
— Это всё, что у меня осталось, — тихо проговорил он. — Это моя карьера, моя жизнь. Моё наследие. У кого-то есть дети, родные плоть и кровь, способ продолжить их собственное имя и сохранить о себе память. Я отказался от этого, ради вашего блага. Ради блага мира. Я не стал заводить детей, потому что больше всего на свете желал спасать жизни, и если я с этим и смирился, то только потому, что сказал себе — именно это будет моим наследием.
Он осознал, что уставился в пол, и поднял голову, чтобы посмотреть Доктору в глаза. Ей удавалось выглядеть сочувствующе. И это ранило.
— Я не... Стать знаменитым никогда не было моей самоцелью. Я не завидовал статусу Легенды в Протекторате, никогда не ставил свой собственный статус или что-то подобное превыше спасения жизней. Поймите это.
— О, я понимаю, — сказала Доктор. — Работа не всегда была приятной, но ты ни разу не дрогнул.
Он стянул маску, позволяя капюшону свалиться на плечи. Лицо его на мгновение отразилось в металле укрепленной накладки. Невзрачное, с обвисшими щеками и множеством морщин от постоянного стресса — нос и уши были слишком большими, а голова уже начинала лысеть.
— Возможно я и не хороший человек, но я надеюсь, что спасённые мной люди сделают достаточно добра, чтобы это компенсировать. Понимаете, о чём я?
— Да, — сказала Доктор.
— Тогда я надеюсь вы поймёте меня правильно. Я надеюсь все поймут меня правильно, когда я скажу что это по-прежнему важно для меня. Наследие. Я хочу, чтобы люди запомнили моё величие, а не моё увядание.
— Тебе нужно присесть, Эйдолон? — спросила Доктор. — Дэвид?
Он медленно покачал головой, но всё же при помощи телекинеза пододвинул стул влево и вперёд, пока тот не оказался прямо за ним, и рухнул в него.
Доктор заняла своё место на стуле, который раньше стоял за её столом. Уверенная, правильная. Та, у кого были ответы, даже если ему эти ответы не нравились.
Священник и исповедник.
Повисла тишина.
— Теперь, когда стола нет, и между нами только пустое пространство, мне представляется образ пациента на приёме у психиатра, — сказала наконец Доктор, вторя его собственным мыслям. — Но я не такой доктор. Я недостаточно квалифицирована, чтобы дать тебе ответы, которые ты ищешь, Дэвид.
— Да. Это я знаю.
— Когда всё это началось, мы заключили соглашение. Я дала только одно обещание. И я не могу нарушить это обещание ни во имя твоего наследия, ни во имя чего-то ещё. Даже если это потребуется, чтобы спасти тебя или любого другого из нас.
— Я знаю.
— Я могу выслушать тебя, если тебе это необходимо. Как друг, или в качестве психотерапевта-любителя, смотря в чём ты больше нуждаешься.
Он встретил её взгляд. В его глазах не было слёз, но это его скорее удивляло. Он чувствовал, что готов был заплакать. Когда он вновь заговорил, то почти надеялся, что прослезится.
Его голос звучал напряжённо:
— Я лучше погибну озарённым славой, чем просто угасну. Я... я чувствую, что должен сделать именно так. Не могу точно объяснить почему.
— Ты нам нужен, Дэвид. Мы не можем потерять тебя — в лучах славы или в бесславьи.
— Я знаю.
— Ты всё ещё среди сильнейших. Только те, кто следили с самого начала, могут заметить, что ты не на пике. Пройдёт какое-то время, прежде чем изменения станут достаточно очевидными, чтобы люди заметили.
— Они уже заметили. Так всегда бывает, когда к тебе приковано внимание публики. Твои провалы видят все.
На это у неё не нашлось ответа, а он не стал продолжать. Глядя в пол, боковым зрением он видел ноги Контессы. Она прислонилась к стене и наблюдала.
Он привык воспринимать её как предмет интерьера. Теперь это было сложнее. Она не могла дать ему ответов. К добру или к худу, но он был одним из её слепых пятен.
Стол медленно скользнул к своему месту, пересёк комнату с тихим скрипом и остановился ровно перед Доктором. Хранительницы рядом не было, но мебель она могла перемещать и так. Движение подняло с поверхности пыль, и она закружилась в воздухе.
— Ты понимаешь, что это необходимо? — спросила Доктор, едва пыль осела.
Дэвид медленно кивнул.
— Я пойду проверю состояние недавно поступивших. Если захочешь поговорить или будут вопросы — дай знать.
Он снова кивнул.
Она поднялась со стула, задвинула его под стол и вышла из комнаты.
