Может быть, именно эта, вряд ли возможная в обыденной жизни такая острота ощущений и позволила моей возлюбленной услышать, или иным каким-то образом учуять еле заметный, но явно посторонний в окружавшей нас идиллии звук – то ли шорох, то ли треск сломанного сучка. В самый разгар ласк Александра неожиданно насторожилась. В полубессознательном от пребывания в глубочайшем «долгоиграющем» экстазе состоянии пробормотала что-то про неожиданно возникшее предчувствие «нехорошего»… А, надо признаться, выпили мы с ней этим вечером крепко. И даже сквозь хмель, и всё остальное, это предчувствие её достало… Не дай Бог, – почти беззвучно, озабоченно прошептала она, – с дочкой чего… Во всяком случае, как ей показалось, – сигнал этот связан с домом.
… Я, тут же усилием воли стряхув с себя интимную расслабленность, незамедлительно проводил Александру до края деревни, – дальше она попросила меня не идти, – и окольными путями отправился к себе домой. Ну, не совсем к себе, а к родственникам своим тут одним, поскольку своим собственным домом по известным причинам обзавестись, несмотря на зрелый уже возраст, так и не успел, а мать моя родная в доме, где я вырос, давно живёт своей личной жизнью с очередным мужем, и не мешать их эгоистичному счастью я решил с самого начала, как только возвратился с «зоны»… тем более, что и она немного тронулась умом из-за переживаний за меня, и возлюбленный её оказался немного «с приветом»… в общем, своя у них жизнь, и никто им кроме друг друга, в том числе и я, блудный сын, не нужен…
А утром ко мне нагрянул наряд милиции и объявил, что я задержан как лицо, совершившее минувшей ночью тяжкое преступление. Поскольку я был убеждён в полной неправомерности этого задержания, то почти сразу же, по дороге в райотдел, сбежал из-под стражи. Но примерно через сутки, поразмыслив, сдался обратно, ибо, будучи уже опытным или, как говорят, «прожжённым» в этой сфере жизни человеком, понимал, что беготня в моём положении неоднократно судимого, а значит заведомого правонарушителя – себе же дороже…»
Логичнее всего, по первоначальному пониманию Александра Всеволодовича, было сразу же по изъятии из дела уничтожить эти, никак не способствующие правосудию, протоколы допросов. Порвать в мелкие клочки, сжечь жарким пламенем, и пепел развеять в разные стороны! И – дело с концом. Но… что-то такое, эдакое-разэдакое, мешало ему принять это логичное решение. Какое-то болезненное любопытство, вроде мелкой страстишки тайного подглядывания в щёлку или замочную скважину за чужой интимной жизнью… Тем более, что здесь фигурируют, кроме проходящих по делу прелюбодеев, ещё и знакомые тебе лица немалого ранга, тесно связанные с тобою по службе, и от которых пока что в немалой степени зависит твоё благополучие… Надо же! Сам Григорий Михайлович облажался так, что ай-яй-яй! Н-да-а… хоро-о-ш Гриша! Со скольки сразу сторон засветился, страх ты наш лютый, перед которым трепетали…
