А так, для меня единственный на свете мужчина – это ты, родной мой Корефасик! Как хитро и жестоко разлучили нас с тобой эти… людьми их назвать трудно… Чувствовала ведь задним умом обман, но страх за тебя, любимый мой, пересилил. Условие мне тогда поставлено было жёсткое: или я делаю то-то и то-то, или тебе – конец. Что, якобы, сядешь ты в любом случае и без моих показаний, но если я не соглашусь выйти замуж за племянника следователя, то даже представить страшно, что с тобой может произойти после вынесения приговора в тюрьме. Пусть твои тюремные начальники, наверняка прежде вас, сидельцев несчастных, сами читающие (и правильно, мало ли…) приходящие вам с воли письма, не воспримут на свой счёт, будто бы их кто-то подозревает в связях со всякими «дядями», заказывающими злодеяния. Возможно, все они хорошие, добропорядочные люди, имеют семьи – жён, детей, и служат как положено… Хотя, если подумать, и злодеяния-то эти тюремные скорее придуманы были, чтобы запугать меня. Ведь нас тут, тёмных сельчан, запутать и запугать ничего не стоит… Вот, я, вероятно, введённая в заблуждение (любовь с разумом редко дружит), и пожертвовала твоей свободой без твоего согласия, и собой таким недостойным образом. На целых десять бесконечных лет. Но, это всё-таки лучше, чем я согласилась бы, даже обманутая, пожертвовать не своим благополучием и твоей свободой, а твоей жизнью. Вот это было бы настоящим предательством!
… Я обязательно дождусь тебя, любимый. И ты отомстишь за поруганное наше с тобой счастье. Я уверена, ты придумаешь, как сделать это законным путём, не опускаясь до их, дяди с племянником, низкого уровня и грязных способов. Такие, как они, а не ты, должны сидеть в тюрьмах.
… Надеюсь, ничего нецензурного я не написала, и письмо это благополучно
дойдёт до тебя. Если что, может, и не так изложила, но – от души, и честно. За некоторую правду (о мужчинах), если она тебя расстроила, и если можешь, прости. Но, согласись, лучше кто-то, чем эта мразь… И лучше ты узнаешь это от меня первой, чем потом от кого-то, да ещё в преувеличенном виде… Правда, Корефанчик?
Много-много раз, крепко-крепко целую тебя, ненаглядного, вся твоя Александра…»
Нет, такие письмена выкидывать действительно глупо. Хотя, как хранимый кем-то для каких-то целей яд опасен в определённой степени и для самого хранителя… так и… Но он ведь нужен, яд этот!.. Александр Всеволодович всё более утверждался мысленно в правильности своего, без преувеличения, гениального озарения по поводу козырей в рукаве… Та-ак, что там у нас ещё? Ага, опять письмецо. Почерк – тот же, что и в предыдущем. Здорово, очень даже возбуждающе излагает, стерва! Сука – она и есть сука… Дата на этот раз значительно более поздняя – уже близкая к конечному этапу отбывания Десяткиным его первого законного десятилетнего срока.
