Обескураженный таким вниманием Зацепин смущённо отнекивался, упирая на то, что ничего такого он не хотел, а Андрею Викторовичу всё померещилось.
– Так, Друг, – вмешался я, – после Вахты вы с Лёхой к наркологу кодироваться поедете. А пока пузырь, про который я ничего не знаю, сюда давай.
Сразу сообразивший, как он глупо погорел, доверив сокровенное мальчишке, Галушкин буркнул:
– Нет у меня ничего, пошутил я, – и, схватив ведро, поспешил к реке за водой, которой у нас и так было – хоть залейся.
– Да, Саня, не соскучишься у вас, – посмеивался Равиль, с кружкой чая усаживаясь у костра и приглашающе хлопнув по бревну рядом с собою.
– Славно сегодня поработали, – ответил я другу, устраиваясь с подветренной стороны так, чтобы дым от тлеющих головешек не резал глаза, – два подъёма, перспективная яма… Это, это… Большая удача, в общем, это.
И тут меня осенило:
– Да ведь это ты нам её принёс! Будешь теперь с нами всегда ходить. Вместо талисмана, – пытался шутить я.
– Замётано, командир, – широко улыбнулся татарин и посмотрел мне в глаза.
Подожди, подожди, какой я ему к чертям собачьим командир?! Он что, серьёзно, что ли? Ну и на фига мне это надо? Да нет, прикалывается. Наверное…
– Послушай, Саня, а что дальше-то было? Не возвращались больше эти полупокеры? – словно не замечая моей озадаченности, в лоб спросил Равиль, меняя тему.
Я немного поёрзал на пеньке, пытаясь поймать нужную волну, и воспоминания вновь начали проситься из ящика, спрятанного в дальнем углу чердака памяти, на свободу.
– Да, ну, куда им… Наши предки сильнейшую армию мира на лоскуты порвали, Гитлера до самоубийства довели, а этим дешёвкам оказалось достаточно разок над ухом пальнуть, и они, обделавшись, забыли на хутор дорогу. Болика с той поры я больше ни разу и не встретил. Сгинул где-то. А где, не слышал, да и не интересовался, если честно. Заяц иногда на глаза попадается, городок-то у нас небольшой, но близко не контачим.
Он объявился в начале нулевых, когда угар бандитской романтики пошёл на спад, обстановка в стране нормализовалась, поскольку делить больше было нечего – всё давно было поделено. Но Заяц, вот же настырный, собрал вокруг себя шпану, пропел им любимую песню про овец и волков, и вот они уже который год носятся по городу в подержанных иномарках, делюгу какую-то непонятную трут-мнут, с кого-то долги получают, кого-то на счётчик ставят. В общем гнут того, кто гнётся, и мечтают о красивой жизни. Маета, одним словом. Со мною он старается не пересекаться, как и я с ним. Ну, был в моей жизни такой эпизод, так что же теперь…
Правда, Славик дружка своего Семёна Карташова, геройски павшего в 1993-м от рук курганских киллеров, не забыл и раскошелился на шикарный памятник ему на городском кладбище. По другой версии (лично я ей доверяю), памятник изготовил за свой счёт двоюродный брат Семёна, московский предприниматель, а Заяц нагло себя в меценаты записал.
Но как бы там ни было, а стоит теперь каменный Картоха на постаменте, возвышаясь над крестами и могильными холмиками, заложив правую руку в карман спортивных штанов, и улыбается хулиганам-голубям, облюбовавшим для насеста столь красивый монумент. На груди грозного бандита, в вырезе расстёгнутой олимпийки мастер-каменотёс высек мощную, типа золотую, цепуру, чтобы каждый проходящий мимо смог оценить авторитет покоящегося под плитой героя.
Каждый май, в день гибели друга, Заяц приезжает со своей пристяжью к нему на могилу, возлагает цветы и под песни Круга толкает речугу. Рассказывает, каким ему Картоха верным другом был и бесстрашным пацаном. Как они с ним лохов щемили и с врагами воевали. Повыпендривавшись, садятся в тачки и едут поминать злодейски убиенного раба Божиего Семёна в забегаловку («Парадиз»-то давно закрылся) на краю города.
– Да, неугомонный человек, этот твой Заяц, – задумчиво протянул Якупов.
– Ну да Бог ему судья, – отмахнулся я, – у каждого свой крест. Удивительная судьба выпала Вовке Секачёву. Секачу. Задира и бабник, он ведь тогда, по сути, с того света вернулся. Ранение было настолько серьёзным, что врачи лишь руками разводили и, не стесняясь, советовали Володькиной маме молиться и надеяться на чудо. И истовая молитва матери свершила-таки невозможное. Секачёв остался на этом свете. Оправившийся Секач воспринял своё излечение как знак и, едва встав на ноги, отправился в возрождающийся монастырь замаливать грехи. И, видно, настолько Володя стал угоден Господу, что церковь приняла молодого послушника, а со временем возвела его в сан иерея и направила служить настоятелем небольшого сельского прихода. Сейчас отец Владимир – почтенный родитель семерых детей и уважаемый благочинный церковного округа в одном из райцентров Нечерноземья. Я иногда бываю у него – сидим, пьём чай и степенно беседуем. О прошлом благочинный вспоминать не любит, а я и не настаиваю. Зачем? Та страница нашей жизни перевёрнута, и возврата к ней нет. Может, Создатель и послал нам испытания затем, чтобы мы смогли стать теми, кем являемся сегодня. Как знать? Пути Господни неисповедимы.
