– Друг с Куртом принесли, – ошеломил я однополчанина и уже громко, для всех, добавил:
– Но это ещё не всё. Ершов яму настучал, до останков докопался, но поднимать не стал. Так что на завтра работы хватит.
– Да, Саша, сегодня ваш день, – одобрительно кивнула головой Нина Германовна, – ну, всё, друзья мои. Если вопросов больше нет, на этом заканчиваем.
– Не забываем сдавать протоколы эксгумации, – тут же вставил свои «пять копеек» Илья Гуреев – начальник штаба экспедиции.
– Ты написал? – спросил я компаньона.
– Только на Уголькова. Откуда я знал, что они у тебя такими везучими окажутся, – отозвался татарин.
– Эх, всё сам, всё сам, – ворчал я, вертя в руках чистый бланк.
Закончив с формальностями, мы распрощались с товарищами и двинули с Якупом в наш лагерь. Над готовящемся отойти ко сну лесом повисла хрупкая тишина, нарушаемая лишь звуками жизнедеятельности людей, спешащих до отбоя доделать свои дела или просто желающих поболтать у костра.
Подсвечивая себе фонариком, чей яркий луч, словно меч, резал сгустившиеся сумерки, мы спустились в небольшой овражек по уже утоптанной за несколько дней хождений тропинке и, разогнавшись на взгорок, с маху выскочили на поляну, где весь личный состав отряда, от мала до велика, усевшись в кружок и весело переговариваясь, бодро чистил картошку. Вернее сказать, уже заканчивал её чистку.
Без малого полное ведро клубней, в которое со всех сторон, словно ядра, летели большие и маленькие корнеплоды, избавленные от кожуры, стояло в центре «лобного места» и, накренившись набок, грозило свалиться в грязь вместе со всем своим содержимым. Раздался короткий «ряв» Генерала, и Курашов младший, оторвал свой седалищный нерв от пенька и, подскочив к ведру, мгновенно исправил ситуацию.
– Максим, а что тут происходит, стесняюсь спросить? Они тебе что, все в нарды проиграли? – обвёл я насмешливым взглядом компанию.
– Да, Александр Васильевич… – замялся новоявленный Том Сойер, – одному чистить долго, вот все и решили мне помочь. Сами, – на всякий случай уточнил проныра и тут же похвастался: – А я им всем ножики наточил.
– Вот это правильно, это по-нашему, – сверкая идеальными зубами, под свет фонаря выступил Якупов, – какой талант пропадает, не ценишь ты кадры, Иванов. Тебя, Максим, нужно послом в Америку отправлять, чтобы ты там тоже всем «ножики наточил», ну, в смысле, проводил выгодную твоему государству политику.
– Да ты не ругайся, Василич, – сказал, вытирая руки полотенцем, Серёга Пивоваров, – ну как было мальчонке не помочь? Он бы один убился на ведре. А так он завтра в раскопе себя покажет. Покажешь ведь, Максимка? – Тот с готовностью кивнул и клятвенно приложил руку к сердцу.
– Ну, ладно, накрой чем-нибудь ведро и тащи сюда котелок. Братья, давайте за стол – помянем воинов.
Я пригубил краешек алюминиевого котелка и передал его стоявшему одесную от меня Сане Ершову. Тот сделал глоток, и пошла гулять братина по кругу, переходя из рук в руки, символизируя единение душ и помыслов товарищей, собравшихся за этим столом. И не важно здесь, сколько каждому в отдельности лет, четырнадцать или уже за шестьдесят. Главное, что все мы вместе – братство, скованное в единое любовью к Родине и призванное служить ей.
Так когда-то, в седой древности, поступали воины-русичи. А сейчас мы – их потомки, – принимая священный в эту минуту сосуд, беззвучно приносим клятву верности заветам пращуров и отдаём дань памяти воинам, сложившим головы во имя Отчизны.
Волна трепета, охватившего меня во время вершившегося таинства обряда, схлынула, когда я заметил, как Лёшка, приняв в руки котелок с алкоголем, вдруг бросил на меня быстрый взгляд из-под бровей. Нахмурившись, я покачал головой – рано тебе ещё, дружок. Тот всё понял правильно и, прикоснувшись губами к краю импровизированной чаши, вздохнул и передал её стоявшему рядом Игорю. Черных, будучи на данный момент в глухой завязке, лишь символически причастился и, сделав шаг к недалёкому костру, весело стреляющему искрами, передал остатки напитка древнему божеству. Всё, обряд свершился, и парни начали выходить из некоего оцепенения, неизменно возникающего в такие минуты.
Друг, тоже заметивший, как Алексей боролся с искушением, тут же принялся подтрунивать над безусым отроком, втолковывая ему, что он, Лёшка, значит, прирождённый алкаш и, когда вырастет, его ждёт блестящее будущее. Вплоть до дурдома. И он – Друг, то есть Андрей Викторович Галушкин, естественно, готов взять под крыло молодое дарование и приступить к его подготовке хоть прямо сейчас. Благо, что в рюкзаке имеется заныканная поллитровка, про которую ни командир, ни даже Курт не знают.
