– Баранки гну, – беззлобно ответил Олег, выгребая мешанку лопатой.
– Нож! – протянул он руку и, получив требуемое, согнулся на дне раскопа.
– Каска! – раздалось долгожданное, и поисковик распрямился, блаженно улыбаясь.
– Наша?
– Наша, наша, не температурьте, – и, предвосхищая вопрос, проронил: – Останков пока не вижу.
Сердце бешено стучало даже тогда, когда на бруствер легла ржавая «шестиклёпка», и Курчин как приговором припечатал:
– Потеряшка. Нет здесь солдата.
– Ты не торопись, – сопели мы с Якупом, – до материка грунт выбирай. Щупом по сторонам попробуй. Да, дай, я сам. Вылазь.
И я спустился в раскоп, чтобы через несколько минут ощутить горькое разочарование. В бессчётный уже раз на своём, не таком уж долгом поисковом веку. Кажется – вот он – долгожданный миг. Нашёл! Победил! И тут… Горше этого – только боль от утраченного медальона, когда держишь на ладони драгоценный восьмигранник, а там, вместо заветного вкладыша, способного помочь вырвать человека из лап забвения, пустота… И ты проглатываешь судорожный комок в горле и, стиснув зубы, продолжаешь свой путь поисковой тропой. Тропой, выбранной тобою, и с которой тебе уже не свернуть.
– А может, зря мы носы повесили, – сумрачно глядя мимо нас, предположил Равиль, – может, солдатик просто потерял здесь свою каску, а сам благополучно до Победы дошагал?
– Может, и так, – согласились мы с побратимом только потому, чтобы хоть как-то унять волнение.
– У тебя как, командир, путные сигналы есть? – спросил Курчин, протягивая мне фляжку с водой.
– Два, – я отпил немного и передал фляжку Равилю, – один обширный, вероятно, настрел пулемётный. Второй – глубокий, на грани фона. С какого начнём?
– А ты сам как думаешь?
– Я бы с глубокого начал. Это траншея, к бабке не ходи. Может, я на её дне что и зацепил.
– Ну, проверим, – не стали спорить со мною ребята.
– Ох, и разворотило тебя, родной. Не иначе как «восьмидесятка» прилетела, – бормотал я, обращаясь к неведомому бойцу, обстоятельства чьей смерти открывались мне с каждым движением ножа. Вот показался череп, с начисто срезанной осколком верхушкой. За ним – поломанные рёбра и перебитая рука. А то, что у него нет ног ниже колен, я уже знал.
– Ну, вот и котелка очередь настала. Сейчас узнаем, с именем ты или нет, – шептал я, работая ножом вокруг помятого взрывом, избитого осколками куска алюминия, сохранившего контуры солдатского кормильца.
Солдат лежал, как и предполагали, на дне траншеи. И то, что он здесь, стало понятно сразу после того, как мы, углубившись на пару штыков, попробовали пощупить. Металлический стержень, пройдя чуть больше метра твёрдого грунта, провалился вниз, отчего щупивший Равиль едва удержался на ногах.
– Провал! – выдохнул он и принялся вновь и вновь энергично погружать щуп в землю, пока наконечник не стукнул обо что-то твёрдое.
– Кость! – узнали мы характерный звук.
– Боец! – в этом не было сомнений.
– Так, пора! – решился я и, поддев котелок ножом, освободил его из плена. Волнуясь, дрожащей рукой вытер грязь на боковой стенке и почувствовал, как из-под ног уходит земля.
УГОЛЬКОВ ПЁТР СТЕПАНОВИЧ. АВГУСТ 1943, – смотрела на меня из огненного лета корявая надпись. В голове, словно после шторма, царила пустота. Чувства остались где-то за гранью сознания, поблекнув перед значимостью свершённого.
– Держи, Олег, помыть нужно, – протянул я наверх находку, – дождь, что ли, начинается, – и размазывая грязь, вытер неожиданную влагу на лице.
– Да ты плачешь, командир! – удивлённо воскликнул Олег, принимая котелок.
– Тебе показалось, – буркнул я и отвернулся, пытаясь унять слёзы, ручьём бегущие по щекам, застревая в щетине небритого подбородка.
– Это у него нервное, да? – как будто сквозь вату расслышал я тревожный голос Курчина.
– Повернись ко мне, брат, – тихо произнёс Равиль и, внимательно посмотрев мне в глаза, спросил: – Это какой по счёту тобою поднятый боец?
– А я знаю? – огрызнулся я. Неуместность вопроса раздражала. – У Генерала спросите, у него в архиве данные на всех найденных нами солдат есть, а я их после трёхсотого считать перестал. Зачем? Они все для меня как первый.
– Ну вот видишь: больше трёхсот раз ты испытал сильнейшее потрясение. Триста раз ты с ними умирал и возрождался. Триста раз их оплакала твоя душа. А человеческий организм не безразмерный. Вот выплаканные тобою слёзы и попросились наружу. Водки бы тебе сейчас стакан выпить или лучше спирта. А хочешь, – Якуп заговорщицки наклонился ко мне, – драпа покуришь? Здесь недалеко куст «дички» растёт, нам он без надобности, а тебе сейчас полезно будет.
– Сам кури эту гадость!
– Ну, нельзя в себе столько носить! Как ты расслабляешься-то? – искренне недоумевал Равиль.
– Я – православный человек. По приезде пойду в церковь – причащусь и исповедаюсь.
Брови татарина удивлённо взлетели вверх, и он замолчал, задумавшись о чём-то о своём.
