Старики переглянулись, и, покряхтев, старый учитель наклонился над людьми, чья судьба решалась в эту минуту.
– Значит так, дефективные. Слышишь, Болик, – попинал старик ногой бывшего атамана, – тебя это тоже касается. Не притворяйся, ты ещё три минуты назад очухался. Садитесь, значит, сейчас в своё корыто и валите отсюда как можно дальше. Не забудьте во всех церквах, которые встретятся по дороге, за Саню Иванова свечки ставить. Потому как жизнь он вам сегодня подарил. Может, и зря, – тяжело вздохнул Петрович.
– Надумаете сунуться ещё раз – закопаем так, что никто вас в жизни не найдёт. Мы же здесь – на хуторе, почитай, все – родовичи. За своих любому кадык вырвем, – хмуро добавил дед Степан.
– Ты погляди, какие вы у меня деды – кровожадные! – радовался исходу дела я.
Как часто бывает ранней весной в этих широтах, ночью ударили заморозки. Не просохшее ещё после дождя полотно палаток покрылось ледяной коркой и хрустело под руками, грозя сломаться на сгибах. Аккуратно отодвинув полог, я выбрался наружу и, кряхтя, потянулся.
«Видать и вправду старость не за горами», – думал я, чувствуя, как натруженные мышцы, не успевшие отдохнуть за несколько часов сна в промёрзшей палатке, скрипя, жалуются на жизнь с безмозглым хозяином, опять забравшимся туда, где волки нужду справлять боятся. Да и бессонница, привязавшаяся в последнее время, здоровья не добавляла, заставляя ни свет ни заря покидать тёплый спальник, невзирая на боли в суставах, и, стараясь не разбудить всё ещё похрапывающих друзей, отправляться навстречу наступающему утру.
Переступив порог палатки, я едва не шлёпнулся у входа, поскользнувшись на заиндевелой прошлогодней траве. Готовое вырваться ругательство так и повисло у меня на языке, не смея оскорбить открывшуюся глазам красоту. Посеребрённые инеем сосны, заботливо укрывшие лапами жилища поисковиков, величественно устремили свои пики, казалось, к самым облакам и никак не отреагировали на моё появление. Лишь, нарушая покой ещё дремлющего леса, сойка прокричала что-то на недалёкой ветке, да дятел где-то пробарабанил замысловатую дробь. Багровый солнечный диск, выглядывая своею макушкой из-за крон деревьев, неспешно вставал на востоке, знаменуя рождение нового дня и даруя радость пробуждения всему сущему.
– Ох, что-то день грядущий нам готовит, – беззлобно ворчал я, пытаясь раздуть едва тлеющие угли в кострище. По обыкновению мы не стали тушить костёр на ночь (благо всё вокруг промокло настолько, что угроза пожара отпадала сама собой), а перед сном сунули в очаг толстую корягу, не способную за ночь выгореть дотла, что позволяло сейчас без труда реанимировать огонь.
Наконец, не выдержав моего напора в страстном желании согреться, берёзовая кора занялась, и на ней запрыгали первые огненные человечки. Робкие вначале, они крепли на глазах, и, наконец, загодя приготовленный кусок коры разгорелся настолько, что можно было уже без опаски погасить несмелое пламя, подкинуть дровишек, заботливо уложенных Куртом в поленницу под навесом.
– Ну, вот и славно, трам-пам-пам, теперь чайку согреем, – весело мурлыкая себе под нос, я открыл крышку пластикового бака с водой и замер. Вода, то есть то, что ещё вчера было водой, улыбнулось мне из бака искристой льдинкой.
– Ну, да не беда, не такие шали рвали, – не расстроился я и, круша железной кружкой лёд в баке, добрался до вожделенной ашдвао. И уже возвращаясь с полным чайником к костру, я взглянул на часы.
– Половина седьмого, пора бы уже и дневальным объявиться. Или, ладно, пускай мальчишки ещё полчасика поваляются, сам управлюсь.
Но не тут-то было. Я явно недооценил пацанов, на чью долю сегодня выпало дежурство по лагерю. Сначала из палатки подростков выглянула заспанная физиономия Данилы Шипилова, а за ним, поторапливаемый напарником, появился Лёшка Зацепин.
Ребята сноровисто водрузили здоровенный казан на железное костровище и принялись разогревать вчерашнюю кашу на завтрак.
– Покури, дядь Саш, – осадил меня Данила, когда я было сунулся к ним с помощью, – тебе напрягаться нельзя, тебе ещё командовать.
– Поберегите себя, Александр Васильевич. В ваши-то годы кастрюли таскать… – обнажил зубы в ехидной усмешке Зацепин.
– Ну, ладно, заботливые вы мои. Значит, так: сегодня, помимо стандартных дел, выкопаете ещё яму под мусор и туалет пенопластом утеплите. А то, Юрий Владимирович жаловался – дует там очень, – кивнул я в сторону наспех сколоченного, обтянутого плёнкой строения. Да и носки эти сожгите, наконец. Третий день уже на ветке сушатся. К нам даже комары залетать перестали. Что, Алёша, хочешь что-то сказать?
Он хотел. Даже очень. И судя по кислой физиономии, что-то нехорошее. Но, молодец, справился с собой, только лишь озадаченно хмыкнул:
– А где я среди леса пенопласт-то возьму?
