Тринадцатого января 2012 года потерпело крушение итальянское круизное судно Costa Concordia (15 палуб, 14 лифтов, 4 бассейна, 5 ресторанов, 1450 комфортабельных кают, двухуровневый фитнес-центр). Погибло 32 человека. Это событие заставило вновь вспомнить и обстоятельства крушения российского судна “Булгария”, которое затонуло в Волге 10 июля 2011 года. Тогда погибло 122 человека. И вот в рассуждениях по поводу этих катастроф постоянно звучало слово халатность. Причем в таких примерно контекстах: “Чем итальянская / европейская халатность отличается от российского разгильдяйства / русского «авось»?” То есть получалось так, что халатность – это нечто, что бывает везде, в отличие от всякой нашей культурной специфики, от аршиномобщимнеизмерить и от третьего пути. Между тем, халатность – как раз специфическое русское слово. Достаточно заглянуть в двуязычные словари, чтобы увидеть, что на европейские языки оно переводится словами со значением “небрежность”, “беспечность” или что-нибудь в этом роде. Халатность мы вырастили в своем коллективе. Причем это слово с занятной и совершенно литературной историей.
Само слово халат, как нам докладывает Фасмер, заимствовано “через тур. cilat «кафтан» из араб. hil’at «почетное платье»”. Ну, русские дворяне халаты носили в качестве домашней одежды (как мы помним, у Пушкина: “В деревне, счастлив и рогат, / Носил бы стеганый халат”). Так вот, в первой трети XIX века в русской поэзии царил настоящий культ халата, главным певцом которого был П. А. Вяземский:
“Прости, халат! товарищ неги праздной,Досугов друг, свидетель тайных дум!……………………Как жалкий раб, платящий дань злодею,И день и ночь, в неволе изнурясь,Вкушает рай, от уз освободясь,Так, сдернув с плеч гостиную ливреюИ с ней ярмо взыскательной тщеты,Я оживал, когда, одет халатом,Мирился вновь с покинутым Пенатом………………………Анакреон, друг красоты и Вакха,Поверьте мне, в халате пил и пел…(Прощание с халатом)Ода халату здесь не случайна. Герой этой поэзии – ленивец (стандартная рифма – счастливец), поэтическая натура, отринувшая соблазны богатства и карьеры ради мирных утех дружбы и любви: “философы ленивцы, враги придворных уз” (К. Батюшков. “Мои пенаты”). Лень воспринимается здесь как состояние, родственное вдохновению – во всяком случае, помогающее отрешиться от житейской суеты: “Приди, о Лень! приди в мою пустыню. / Тебя зовут прохлада и покой…” (А. С. Пушкин. “Сон”). Этот комплекс идей, детально разработанный и с успехом привитый русской культуре Батюшковым и Пушкиным, был, вероятно, заимствован ими из французской анакреонтики XVIII века (la sainte paresse – “святая лень”).
Дальнейшая история слова халат и производных халатный, халатность весьма примечательна. У Гоголя Кифа Мокиевич был “человек нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом”. Там же, в “Мертвых душах”, говорится о “халатных побуждениях русской натуры”. А вот характерное высказывание Достоевского:
“Всякий ревностный и разумный отец знает, например, сколь важно воздерживаться перед детьми своими в обыденной семейной жизни от известной, так сказать, халатности семейных отношений, от известной распущенности их и разнузданности (Ф. М. Достоевский. Дневник писателя, 1877).
И. С. Аксаков указывал на двойственную природу халата: “…Халат – это ведь эмблема лени, бесцеремонности, простоты – это все же ‹…› нечто сердечное и человечное” (Письма Касьянова, 1863).
Однако чем дальше, тем менее халатность связывается с уютной домашней расслабленностью и тем сильнее становится в этом слове отрицательная оценка. При этом халатность начинает считаться типично российской чертой, укорененной в патриархальном укладе жизни; еще Ленин говорит о “нашей интеллигенции, большей частью немножко по-российски халатной и неповоротливой” (“Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения”, 1902). Потом же слово начинает указывать исключительно на плохую, небрежную работу:
