И вот, как в 70-е дубленка уже совсем не ассоциировалась с одеждой бедняков, так сейчас она не служит эмблемой процветания. Между прочим, когда в начале протестов сурковская пропаганда пыталась представить “болотников” бесящимися с жиру москвичами, особенно муссировался образ норковой шубы – “революция норок” и пр. На самом деле и это уже было немного смешно. Все же после Перестройки московские рынки были наводнены шубами из Греции, из Турции – часто низкокачественными, но не всегда такими уж дорогими. Их купили многие женщины, которых никто бы не назвал богачками. Ну и потом – это ведь как: купила, потом стала мала, продала совсем дешево или родственнице отдала, а себе другую купила… Недавно я была на отпевании, и вот там у церкви стояли нищие. Одна из них была довольно молодая статная женщина в длинной шубе, кажется, из нутрии. “Подайте, пожалуйста”, – с достоинством говорила она. Дело тут не в том, что нищий не может на самом деле оказаться богачом, а в том, что дама не считает, что шуба как-то ее в качестве нищей компрометирует. Да кроме того, если уж говорить о митингах и московском “креативном классе” – необычно тут было не обилие шуб, а скорее обилие курток из волшебных материалов – невесомых, но теплых, горнолыжных костюмов (да, и еще народ активно осваивал термобелье, это слово даже попало в разные списки типа “слово декабря”). Кстати, кое-кто из “креативных” натуральный мех и вовсе не носит по идейным соображениям. В общем, шуб на Болотной было никак не больше, чем на Поклонной (на провластных митингах – путингах). Так что и это было пропагандистской натяжкой. Но уж лимоновские дубленки – это полный анахронизм. Что-то из глубин всплыло, из завистливых доотъездных представлений о прекрасном. Лимонов ведь в 73-м году уехал.
Ну вот. А после марша произошла еще одна яркая история про слова. Там, как известно, несли портреты политиков, голосовавших за принятый в отместку за “Акт Магнитского” одиозный закон, запрещающий, в частности, усыновление российских сирот американцами, и продвигавших его. И бывшая фигуристка, а ныне депутат Ирина Роднина, портрет которой тоже был пронесен по бульварам и в конце шествия выброшен в мусорный контейнер, написала у себя в Твиттере: “Конечно я очень расстроена… расстроена, что мою фотографию несла не яркая личность «опы», а как говорят в Москве: тетка из очереди: (((” (https://twitter.com/IRodnina/status/290479891969880064).
Замечу в скобках, что и выражение тетка из очереди уже не так выразительно, как было когда-то: пожалуй, самые длинные очереди в Москве, если не считать храма Христа Спасителя с поясом Богородицы, сейчас выстраиваются к Пушкинскому музею, когда там выставка какого-нибудь Пикассо. Кстати, та “тетка” оказалась как раз примерно из такой очереди – библиотекарь из “Вышки” (НИУ ВШЭ). Но обсудить я собиралась не это – и уж, конечно, не содержание, прискорбное, безусловно. Но вот слово опа вызвало целый переполох. Люди совершенно не могли понять, что бы оно могло значить, а некоторые даже предположили, что это грубое слово без первой буквы (так иногда с подобными словами поступают в видах благозвучия). Наконец кто сам догадался, а кому подсказали, что опа или оппа – это оппозиция. Знающие люди, знакомые с жаргоном кремлевских портянок, разъяснили, что опп там – стандартное сокращение слова оппозиционер. Попутно выяснилось, что опой иногда называют еще и Общественную палату. Вот ведь, век живи – век учись. А тем временем после нашумевшей статьи П. Пряникова стремительно ворвалось в язык слово креаклы – нарочито уродливое сокращение сочетания креативный класс, которое и само-то без кавычек не произнесешь. Я даже у себя в Фейсбуке провела опрос: можете ли вы, мол, дорогие друзья, употребить не цитатно и не в шутку слова опа и креаклы. Получила больше сотни ответов: никто, как и ожидалось, не сказал, что может, зато многие – что нет даже под пытками, а еще больше – что и слов-то таких мерзких не знают и знать не хотят.
Это я все вот к чему рассказываю: как много есть в словах всякого, помимо того, что они непосредственно обозначают…
[2012]<p>Дети-цветы и дети цветов</p>
