Морозный декабрьский воздух, спокойные столбы дыма, поднимающиеся вдали над поселком, рельсы, привычно скользящие прямо и дальше, усмирили взбудораженные чувства, и скоро он уже мог приятно размышлять о том, как разыщет на станции своего друга, смазчика, как они купят там кой-чего, — наплевать на разбившуюся бутылку, подумаешь, большие деньги — двенадцать копеек! — затем вернутся на переезд и мирно, вдвоем, по-дружески встретят праздник.
Улыбаясь в предвкушении таких удовольствий, он бодро шаркал подшитыми валенками по плотно умятой снежной тропинке между рельсами и сам не заметил, как очутился на станции. Семафор, стрелки, громыхающая железом обледеневшая водоразборная колонка и, наконец, паровоз, набирающий из нее воду, горячий, лоснящийся маслом, уютно пахнущий паром и углем, — все это не только не вызвало обидных воспоминаний, — скорее, напротив, преисполнило профессиональной гордости: нет, шалишь, он, как и все тут, настоящий железнодорожник, и будьте любезны его уважать, как прежде. Ничуть не меньше!
Раньше, чем завернуть на квартиру к Прохорову, он немного постоял на путях, посмотрел на маневры, вслед за «овечкой» (так называли старый паровоз серии «ОВ») прошел до веерного депо и тут уж не утерпел и зашел внутрь погреться. В депо он редко бывал, там работали незнакомые молодые парни и решительно не с кем было поговорить про политику. Он неуверенно огляделся. Несмотря на день, в депо было довольно темно, стеклянная крыша закопчена дымящими паровозами. В каменных глубоких канавах горели сильные лампы, освещающие паровоз снизу. Но люди лазали между колес еще и с факелами в руках. В одном углу резкий свет автогенной сварки слепил глаза.
Не спеша, он направился к автогену.
— Эй, берегись!
Он так отскочил от неслышно подкатившего паровоза, что обронил в канаву свою шапчонку. Присел на корточки и умильно попросил рабочих в канаве:
— Будьте настолько ласковы. Вон он — мой колпачок.
Кто-то подал ему ушанку.
— Покорнейше вас благодарю. Пребольшое спасибо.
Из учтивости он не надевал ее, так и стоял с непокрытой плешью, озаряемой автогеном.
— Светлая у вас работа, — заинтересованно проговорил он. — Любо-дорого поглядеть. Прямо волшебство какое-то!
— Откуда ты взялся? — недоверчиво спросили снизу. — Кого тебе надо?
— Особенно никого, — отвечал он, пока еще не обижаясь. — Я как соскучусь, так шагом марш на станцию. Разве меня не помните?
Из канавы хмуро ответили:
— Что-то не припоминаем.
Но все же благожелательно протянули ему папиросу.
— У меня трубочка для души, — отказался он деликатно. — Да и по правде сказать, ребятки… — Он доверительно наклонился над канавой; внизу его оборвали:
— Куда тебя гнет? Еще свалишься, старый черт.
И на это он попробовал не обидеться — о нем же забота.
— Ничего-ничего. Я ведь черт-то железнодорожный! — пошутил он. — А случайно другого старого черта не встретили? Смазчика Прохорова. Интересно, где он сейчас находится?
Он спросил это просто так, чтобы поговорить. Твердо знал, что Прохоров сегодня свободен и ждет его дома, вчера сговорились. Каково же было его изумление, когда кто-то ответил:
— Прохоров? С семьсот девятнадцатым отправляется.
— Не может быть! Как?!
Равнодушный голос ему пояснил, между двумя ударами по железу:
— Прохоров вызвался за кого-то дежурить.
Другой голос добавил:
— Иди, иди, не задерживайся, папаша.
И он пошел. Послушно побрел вдоль рельсов к выходу, затаив обиду на Прохорова, на этих парней и на весь этот неудачный день. Отпраздновал, называется. Разочарование было так велико, что он твердо решил не заходить ни к Прохорову, ни в магазин. Шел домой и никуда больше.
Когда он уже подходил к дому, его обогнал товарный. «Семьсот девятнадцатый», — лениво подумал он и даже не поглядел на бегущие мимо него тормозные площадки, на одной из которых, выходит, должен быть Прохоров.
«То есть так подвести приятеля! — бормотал он про себя, когда поезд прошел, тяжело пыхтя на подъеме. — Ну, отплачу я тебе, постой!»
С этой зловредной мыслью он хотел было убраться в сторожку, но не утерпел и глянул в хвост поезду. Тот маячил уже сравнительно далеко́, но все же не столь далёко, чтобы привычный глаз не заметил чего-то неладного: паровозный дым отдалялся и отдалялся, хотя ветер дул не в ту сторону, а последняя, хвостовая площадка будто остановилась. Странно!
— Может, это мне кажется? — попробовал он себя успокоить. — Подъем тут больно здоровый, товарняки едва ползут…
Но площадка не только не уменьшалась, а даже наоборот — увеличивалась, точно поезд пошел обратно. Но ведь дым… дым по-прежнему удалялся!..
Мелькнула жутковатая мысль: неужто разорвался на подъеме? Ох! Если действительно так, что тогда? Вагоны пойдут под уклон, добегут до станции, налетят на маневрирующий состав… да еще, не дай бог, подвернется встречный!.. Опять попробовал себя успокоить: тормозные не спят… успеют остановить…