— Пришвина? — оживленно перебила Лиза.
— Автора я не помню. Очень хорошая книжка. О Крайнем Севере. Она мне больше не попадалась. А через двадцать лет я сама сюда приехала.
— И не разочаровались?
Женщина улыбнулась:
— Нисколько.
— Вы правы, — с суровой горячностью заявила Лиза. — Подлец будет тот, кто скажет худое слово о Севере! — И, вспомнив о муже, рассмеялась: — Впопыхах чуть не заклеймила собственного супруга! У вас есть радио? Ну так вы его знаете. Будьте добры, включите!
Женщина беспомощно шевельнулась и протянула было руку к костылям. Лиза забыла, что говорит с калекой.
— Простите, простите! — Она кинулась к висящей над шкафом черной картонной тарелке.
Большой, добрый голос наполнил собой всю комнату:
— Мишка-медведь сел на землю, осклабился, облизнул губы и говорит: «Я вас всех съем!»
Обе женщины радостно засмеялись. Лиза немного убавила громкость, — бархатный баритон все так же волшебно заполнял комнату, но не мешал разговаривать.
— Неужели это ваш муж? — восхищенно спросила хозяйка загса.
Лиза подтвердила:
— Мой, мой!
— Какой чудный голос! Я с наслаждением его слушаю. Как приятно иметь такого мужа… Нет, серьезно! — Безногая женщина выговорила свой наивный комплимент без тени зависти, она давно привыкла к мысли, что у нее нет и не будет никакого мужа. — Вы должны им гордиться, — добавила она спокойно и доброжелательно.
— А я и горжусь, — призналась Лиза. — И не только я. Мы здесь всего десять дней, а на студию уже пишут письма: «Просим диктора Ващенкова прочесть…» И называют свои любимые вещи.
— Тише! — прошептала женщина. — Давайте послушаем…
Но диктор уже заканчивал передачу. Он сказал еще только:
— Родители, прослушавшие вместе со своими детьми передачу детского часа, вероятно осведомлены об усердно муссируемых в последнее время слухах о том, что процент детской смертности в нашем городе якобы непомерно высок, что имеет своей причиной якобы нездоровый климат. Словом, как говорится, превзошел габариты! Разносчики слухов с фальшивым пафосом восклицают: «Горздрав, где ты?» Мы уполномочены заявить: слухи эти не имеют под собой ни малейшего основания и цель их одна — вредительская: отравить самочувствие советских людей, строителей социализма. Пусть граждане нашего прекрасного заполярного города спят спокойно, и пусть они будут твердо уверены, что гнусных клеветников постигнет законная кара, что их всех до одного вытащат за ушко на наше незакатное солнышко! На этом мы передачу детского часа заканчиваем. Читал диктор Ващенков. Проверьте ваши часы. С последним коротким сигналом…
Лиза сидела униженная и ошельмованная, слезы текли у нее по лицу. Она порывалась вскочить и бежать через пыльную площадь, по ветреным улицам… туда, к микрофону… скорей сказать всем… Что сказать? О чем? Просить прощения? За что? За кого?
Лиза хотела бежать — и не могла встать с места, точно у нее отнялись ноги. Она не замечала, что радио уже молчит, что безногая женщина смотрит на нее с тревогой и с изумлением, она ничего не хотела видеть и слышать. Вот когда, задыхаясь, придерживая рукой бешено колотившееся сердце (словно она и верно бежала сейчас через весь город), Лиза со всей безнадежностью поняла, что ее муж — дурак… злой, тщеславный дурак. Она ясно представила себе, как он самодовольно посмеивался, когда писал эти нелепые, глупые, пошлые, подлые слова.
— Дурак! — закричала она, борясь со слезами, схватила чужой костыль и что есть силы ударила им об пол, с ненавистью смотря в лакированный черный раструб. — Дурак!
Сегодня ему чертовски не везло. Пустая полулитровка, которую он хотел взять с собой на станцию, закатилась под кровать, и сколько он там ни шарил рукой и палкой, все натыкался на разный хлам, а бутылка точно провалилась. Рассердившись, он стал совать палку куда попало, и, когда наконец что-то звякнуло у самой стены, он обрадовался, засунул руку как можно глубже и вытащил на свет — что бы вы думали? (он даже охнул от злой обиды) — ржавый железный башмак! Их там свалена целая груда. Зачем? Неужели затем, чтобы лишний раз вспомнить, как лет десять назад он ловко подсовывал их под колеса вагона, стремглав несущегося с сортировочной горки? Раз, два — и на всем ходу остановит. Лихой был башмачник. Да, а теперь сторож на переезде…
Глупо, конечно, срывать злость на безвинной ржавой железке, но он не мог удержаться и изо всей силы запустил ее под кровать, к стенке, на старое место. Дзинь! — и зеленые бутылочные осколки шипя вылетели из-под кровати. Так вот еще чего не хватало! Проклятым башмаком он разбил бутылку… Нет, все кончено в этом доме! Задыхаясь, едва попадая в рукава полушубка, он выскочил из сторожки на линию и шибко, как только мог, зашагал по направлению к станции.