Егор Егорыч кротко, как всегда, улыбнулся:
— Лев Григорьевич иногда склонен преувеличивать… Тут мы до вас немного поспорили. Как вы знаете, в ближайшие дни нам предстоит заняться сбором, просушкой и пережогом йодных водорослей. Разумеется, если погода позволит. Льву Григорьевичу захотелось перед началом работ воодушевить артель парой-другой теплых слов. Он поделился со мной этой мыслью, а я над ней слегка пошутил…
— Не смягчайте, не смягчайте, Егор Егорыч, — прервал его Лев Григорьевич. — Не имейте такой привычки… Вы назвали эти мои теплые слова зажигательной речью! Пламенной агитацией против пушников! Якобы даже сильнее того, что я говорил колонистам, когда мы с Ильюшей пили у них молоко…
Илья отлично помнил, как его возмутили тогдашние нападки йодника на пушников и как он неудачно пытался его урезонить.
— Небось вы тогда промолчали, — продолжал старший йодник, — зато теперь!..
— Дорогой Лев Григорьевич, — тихо молвил Егор Егорыч, — я просто для пользы дела хотел слегка умерить пыл вашей речи.
— «Для пользы дела!» — с горечью повторил Лев Григорьевич. — Нет, товарищи, это был настоящий бунт, и что самое нелепое — мой взбунтовавшийся помощник воображает, что он меня победил!
— А на самом деле? — вырвалось у журналиста.
Старший йодник чуть помолчал и печально ответил:
— Как это ни рискованно, но я решил испытать моего самонадеянного помощника. Пусть попробует завтра же поруководить работой. Я лично не стану вмешиваться — я умою руки… (Он сделал выразительный жест.) А придет «Сосновец» — я вообще оставлю Егора Егорыча одного. Да, одного! Посмотрим, что из этого выйдет.
— Посмотрим! Посмотрим! — азартно воскликнул младший йодник.
Восклицание было столь неожиданным, что гости поднялись со своих мест. Они почувствовали себя лишними и предпочли удалиться.
— Да, теперь ясно, что Егор Егорыч умнее, — с облегчением сказал журналист уже на вольном воздухе. — Недаром он меня когда-то спросил — что́ я думаю о его начальнике. А я, похвалив Льва Григорьевича за могучий энтузиазм, взял да и брякнул: «А вас тревожит, как бы это не повредило делу?»
— И что он ответил?
— Да, кажется, заступился… Но тут же признался, что сам спровоцировал меня на такой вопрос… (Возбужденно). Откуда сейчас-то у Егора Егорыча взыграл характер? Проснулось самолюбие? Или всерьез восстал против перегибов? Этак можно считать, что вы с ним поладите!
— Посмотрим, посмотрим, — ответил Стахеев словами Егора Егорыча, но спокойно, без малейшей доли задора. — Но зря уповаете, что мой лекарь покинет остров. Вот увидите, завтра же не утерпит и станет вовсю распоряжаться.
— Неужели Егор Егорыч спасует? — огорченно спросил Илья.
— Вот это не знаю… А вам, ребятки, спасибо за сочувствие, за компанию. Пойду навестить своих подопечных… если йодники еще не прогнали их с острова… — Он ласково положил руку на плечо Ильюше: — Ты поживи здесь, пока сравнительно тепло, тихо. Мурман редко бывает такой приветливый.
Илья встрепенулся:
— Да я с удовольствием! — и с удовольствием рассмеялся. — Если Митя меня не прогонит! — Он сразу же посерьезнел и робко, просительно поглядел на Стахеева: — А можно остаться мне до весны? Заодно подготовлюсь к экзаменам…
— Даже так? Попытаюсь тебе помочь, — словно бы благодарно улыбнулся Стахеев.
И пошел по тропинке в глубь острова, привычно постукивая палкой по жесткой, как терка, почве. О чем он думал? О покойном своем любимце Андрюше? Или все-таки уже об Илье? О том, сможет ли он привыкнуть к нему, как к сыну? И надо ли привыкать? И привыкнет ли к нему Ильюша? Полюбят ли они друг друга? Кто это может знать?
Илья и Павел долго смотрели ему вслед. О чем они думали?
Павел, пожалуй, казнился тем, что в первые дни знакомства с йодниками слишком увлекся их грандиозными планами, забыв про песцов, про Стахеева, а ведь до приезда йодников считал его единственным и законнейшим владетелем острова сокровищ!
А Илья думал: так вот, значит, каким сильным и мягким бывает его отец. Да, отец, он не хочет его называть иначе… Настоящим сыном хочет быть и Илья. Получится ли это? Надо преодолеть все трудности и сложности, растопить тот холодок, который возник между ними после неожиданного признания Стахеева… А может, эта ледяная купель была им обоим на пользу?
Так думали Павел Петров и Илья Стахеев, глядя вслед Алексею Ивановичу, медленно уходившему в недра острова. Вот он оглянулся и приветственно помахал им своим кожаным шлемом. Помахали ему и они своими ленинградскими кепками, на несколько часов с ним простились и — повернули к дому.
…И тут, неизвестно откуда, словно опять из ничего, из воздуха, перед ними явилась такая знакомая, так надоевшая за последние дни фигура: конечно, это был Дмитрий Курлов. Он встал поперек тропы и страстно заговорил: