– Может, для тебя это и смешно… да и мне теперь кажется глупым. Но в то время я еще сильно переживал из-за этого. Я думал об этом постоянно, каждый день и решил, что ты возненавидишь меня, потому что тоже будешь думать об этом, о том, как я с ним… но главное – мне было стыдно. И до сих пор стыдно.
Внезапно Джини охватила такая ярость, что ей захотелось ударить кого-нибудь. Она встала и принялась ходить по комнате, не зная, как совладать со своими эмоциями.
– Ты был так молод. Всего десять лет. Как ты справился с этим один? Ты, наверняка, даже не понимал, что происходит.
– Он превратил это в игру.
– Больной, больной… мерзавец.
Ей тяжело было представить себе этого мальчика – в кабинете, беспомощного, не знающего, как положить конец манипуляциям этого человека, его ежедневным удовольствиям.
– Видишь? – Джордж наблюдал за ней. – Разве не лучше было бы тебе не знать?
Джини подошла к кровати и горячо обняла его.
– Дело не в этом.
Она лежала в ванной и смотрела, как теплая вода ласкает ее грудь. Снова и снова в ее голове мелькал один и тот же образ – она видела фотографию мужа в школьной форме примерно в том возрасте: долговязый, застенчивый мальчик в блейзере «на вырост». Ей хотелось плакать о его украденном детстве и о себе тоже, потому что омерзительное преступление Стивена Экланда в конечном итоге разрушило ее брак. Джордж наконец объяснил, что случилось в тот день, больше десяти лет назад, когда он отказался от нее и переселился в отдельную комнату.
– Я обедал с Саймоном в «Примроуз Хилл», – начал Джордж. Джини видела, что даже рассказывать об этом ему невыносимо тяжело, хотя он так хотел сбросить это бремя с плеч. – И вдруг я услышал голос за одним из столиков. Я сразу узнал его; у него своеобразная манера разговаривать: быстро, многословно, всегда громогласно, будто он знал, что рассказывает что-то интересное, и отголоски южно-африканского детства в некоторых гласных – ошибиться невозможно. Я притворился, что меня тошнит, и пошел в уборную. Экланд последовал за мной. Ему было уже лет семьдесят, но, на мой взгляд, он совсем не изменился. Я правда думал, что меня стошнит. Он догнал меня у входа в туалет и повел себя так, будто ничего не было. Он спросил, как у меня дела, и признался, что очень рад видеть меня. Рассказал, что Кэролин умерла год назад, и теперь он очень скучает по ней. Я ничего не ответил, просто не мог рта открыть. Тут к нам подошел Саймон, он беспокоился за меня, и Экланд, как всегда беззастенчивый и наглый, стал рассказывать ему, как здорово мы проводили время, когда я был мальчиком, и как много значили для него мои визиты. Он сказал так: «Мы с тобой были особенными друзьями, правда, Джордж?» Так и сказал, Джини, «особенными друзьями»… представляешь, какое хладнокровие, какая беспардонность? Он посмотрел на меня… я съежился, белый, как бумага… и, конечно, он понял, что я никому ничего не сказал и не скажу.
Джини обняла его, все еще в своей синей пижаме, после самой длинной ночи в ее жизни, и поняла, что никогда не сможет стереть из его памяти эти воспоминания.
– Ты думал о нем… о том, что он сделал с тобой… когда мы занимались любовью? В этом все дело? – спросила она.
Джини заметила боль в его взгляде.
– И да и нет. Хотел бы я сказать, что нет, но не могу. Знаю, даже думать об этом ужасно. Многие годы мне удавалось отгонять от себя воспоминания как можно дальше, я научился сдерживать их… вроде. Иногда они наваливались на меня неожиданно, и я возвращался в прошлое, словно мне все еще десять лет, одиннадцать, – так я жил. Но в тот день, увидев его, я понял, что мне конец. Вряд ли мне удалось бы вечно избегать этого, и в ту ночь, когда мы с тобой лежали на кровати… он был там, между нами, самодовольно улыбался. Я запаниковал и сбежал. Мне следовало сразу же рассказать тебе, Джини, это было бы лучше для нас обоих, но я не мог.
– Тебе надо поговорить с юристом, затащить этого ублюдка в суд… по крайней мере, самому сходить к психологу.
Джордж покачал головой.
– Нет, не надо, пожалуйста. Я не смогу никому рассказать, никогда. Пожалуйста, не говори Шанти, я не перенесу этого, – взмолился он. – Все это так мерзко, что она обо мне подумает?
Джини содрогнулась. Она знала, что Шанти будет в шоке и примется жалеть его, но, конечно, ни одна дочь не должна мучиться от такой правды о своем отце.
– Конечно, только тебе решать, кому говорить. Но, пожалуйста, ты должен пойти к психологу. Ты рассказал мне, но это ничего не изменит, ты должен решить эту проблему с тем, кто разбирается в таких вещах, или это, то есть он будет преследовать тебя всю жизнь. Пожалуйста, Джордж… не надо больше секретов.
– Ты уверена, что он не выдумал все это, чтобы удержать тебя? – Рита уложила теннисную ракетку в чехол и застегнула молнию. Джини играла сегодня как одержимая, посылая мяч в самый край корта со страшной силой и с каждым ударом выплескивая очередной приступ ярости на то, что Экланд сделал с ее мужем.
Джини удивилась.
– Шутишь?
– Ну… – подруга пожала плечами, – не первый раз кто-то внезапно вспоминает что-то полезное.
