После тренировки тело приятно побаливало, поэтому я с видимым удовольствием потягивался в кресле, которое успел полюбить, и азартно перелистывал страницы очередной книги. Перед глазами моими проходили описания проклятий и способы их наложения, а иллюстрации их действия уже не вызывали ни трепета, ни тошноты. Хотя некоторые вещи всё равно задевали. Так, я, не в силах оторваться, прочитал главу, в которой рассказывалось о том, как женщина может вырастить зубы в промежности, некоторое время сидел, в ужасе сжав колени, и потом проглядывал главы только мельком. Наконец кошмарная книжка закончилась, и я потянулся за следующей. Ею оказался толстый фолиант без единого знака на чёрной обложке, и, открыв его, я поразился: это была самая настоящая рукопись. Раньше я держал в руках только отпечатанные книги, поэтому мне пришлось потратить некоторое время на то, чтобы разобрать, что написано на первой странице тонким узким почерком с элегантными росчерками на хвостиках некоторых букв. Листал я теперь медленнее, и Драко, устроившийся на диване, уже поглядывал на меня с недоумением: думал, что я зачитался. Но я просто вглядывался в старинный почерк, пытаясь различить в нём одно слово.
И я его различил. Это была сто пятая страница, номер значился в углу, написанный всё тем же размашистым почерком.
«Крестраж», — было написано посередине листа после небрежным росчерком намеченной виньетки: автор так отделял главы одну от другой. С забившимся сердцем я вчитался в скользящие буквы. И нужно же было так случиться, что именно я нашёл то, что мы все искали вот уже несколько дней!
«Крестраж есть вещь зело страшная и не всем магам подвластная, — лилась речь неизвестного волшебника на пожелтевших страницах. — А суть его в том, что маг путём ритуала душу свою на части разделяет и в предмет заключает, чтобы потом воскреснуть. Для создания вещи, именуемой крестраж, надобно без жалости человека убить, и тогда душа разделится. Произнести следует заклинание такое — (я пропустил строку на латыни), а лучше всего сие делается в те ночи, что колдовскими именуют: тридцать первого января, мая тож, июля и особливо же октября, что ещё Самайном называется. Предосторожности следует соблюдать при сем действе наистрожайшие, ибо создание крестража относится к магии самой чёрной и зловредной, и даже тёмные маги иные о том слышать не хотят, говоря, что людьми хотят остаться...»
Что-то копошилось у меня в мозгу, пока я дочитывал абзац. Что-то опасное и неотвратимое. Волдеморт не остался человеком, он создал семь крестражей. Он шагнул за грань зла...
Драко перевернул страницу, нахмурился. Половинка двери в гостиную приоткрылась, и Люциус вошёл в комнату: немного рассеянный взгляд, влажные после душа волосы, расслабленные движения — слизеринец среди своих ощущает себя в безопасности.
Именно в этот момент всё перевернулось у меня перед глазами. Крестраж. Тридцать первое октября. Убийство. Я ещё не мог облечь свою мысль в слова, просто не успел.
— Гарри, что с вами?!
Комната обрела прежние очертания. Я потряс головой, через силу улыбнулся.
— Я... — откашлялся и начал снова. — Тут такое написано... Про зубы в промежности... Вот мне немножко дурно и стало...
Люциус с неодобрением взглянул на книгу у меня в руках.
— Да, Гарри, это древняя египетская магия. Такие вещи не для юного ума. Но что поделаешь, нужно найти...
Он красноречиво замолк, сел рядом с Драко, обратился к нему с каким-то вопросом. Я уже не слышал, опустив глаза в книгу. Шрам. Серпентарго. Ментальная связь. Страницы трепетали в такт дрожанию моих рук. Я оставил фолиант в кресле и, ни на кого не глядя, вышел из гостиной. Свернул в ванную.
Из зеркала на меня смотрело моё отражение: худой лохматый парень в нелепых очках — всё то, что я видел в зеркале вот уже много лет. В ванной было тихо, и голоса Малфоев не доносились сюда. Прохлада кафеля передавалась воздуху, и я зябко обхватил себя руками.
— Я крестраж, — тихо произнёс я, не отрывая глаз от зеркала. — Седьмой крестраж. И это значит, что...
Я вцепился в раковину, которая показалась мне сделанной изо льда.
— Крестражи должны быть уничтожены, — проговорил я. Глаза моего двойника в зеркале блестели тёмно-зелёным. — Я должен умереть.
Опустив голову, я бессмысленно смотрел на забранный решёточкой слив раковины, на трещинку в углу. Только бы ничего не натворить сейчас, хотя так хочется услышать треск и скрежет лопающихся плиток...
— Бдзынь! — со звоном разлетелся один из флаконов на полочке, окатив меня брызгами какой-то настойки.
Я силой заставлял себя успокоиться. Какая разница, если мы всё равно все умрём, умрут друзья и враги? Если я давно предчувствовал, что последняя, решающая схватка отнимет у меня все силы и на выживание уже ничего не останется? Если Дамблдор давно исподволь подготавливал меня к такому финалу?
С жалобным хрустом расползлась одна из плиток на полу.
