Тропинка плавной кривой вывела к крылечку, построенному по древнеросскому образцу. Навес на столбиках, дощатые ступени, перила, - просто и чуть торжественно. Дверь раздраженно заскрипела, выражая обиду на хозяина. Извиняясь, я погладил доски и вздохнул. Сколько раз хотелось все бросить и поселиться здесь по-настоящему! Дом без людей ветшает, это не саморегулирующаяся биоконструкция. Приветственно хрупнули рейки пола, я вошел в кабинет и осмотрелся. Корешки книг на библиотечных полках, фотографии... Механические часы, показывающие остановленное при последнем визите время. Завести? Нет, не хочется, я здесь сегодня не затем, чтобы пустить чужой временной поток в единственную свою обитель. Через стеклопласт окон струится яркий оранжевый свет, раскручивая по случайным орбитам светлячки пылинок. Заоконный свет по природе золотой. А обрел раздражающе-оранжевый оттенок после пришествия к озеру клонов, желающих обрести покой у моих берез. Клонов! - потому как все заказали дома одинакового размера и цвета. Дома, - клонированные близнецы. Да, покой здесь был. До пришествия клонов-домов с клонами-жильцами.
Рука сама потянулась к нужной полке. Гесиод, "Труды и дни". Такие книги делаются на Земле в нескольких местах. Всего в пяти или шести. Я заказываю у одного мастера: Гиппомедонта из Нового Парижа. Книгоделатель печатает и переплетает свежие книги, а сам всегда выглядит пыльным и застарелым. Как том, пролежавший на полке не один год. Почему мне пришло в голову, что Гиппомедонт чем-то схож и с королем, и с принцем, и с Элиссой? С каждым из них: а те, - все трое, - непохожи друг на друга. Ну что общего у Элиссы с инками? Теплая, шершавая на ощупь обложка, шуршащие страницы... Шелест... Книга, - как большой добрый шмель, природный, а не выращенный биомимами. Нет, не заходил в этот дом король Вайна-Капак! Почему же тогда страницы Гесиода будто хранят отпечатки его рук? Я привык доверять своему подсознанию. Но сейчас... Раскрыв фолиант в месте, где описывается чередование людских поколений, я отошел от стены, закрытой книжными полками. Между окнами, выходящими на озерную гладь: фотографии в деревянных рамках. Лица и пейзажи. Илларион, Светлана, Элисса и я, - вдвоем, втроем, никогда вчетвером, - следы общего прошлого. Прошлое кончилось и кончилась магия фотографий. Кому они нужны, если Хромотрон в любой момент предложит трехмерную голограмму? Зато этих снимков нет ни в одном из информационных банков планеты, они принадлежат только мне, и никому больше. На другой стене висит еще один фотоснимок, побольше размером. Корабль несостоявшейся Шестой Звездной, застывший памятником на эстакаде старта. Собирался я на нем куда-то туда... Был такой план в жизни. Наверное, жизнь моя, - большая неутилизированная свалка несостоявшихся планов.
Завести часы, что ли? Куда спрячешься от лабиринтов времени, втянувших Землю в коридоры обманов и неисполняемых мечтаний? Сладко-соленой волной наплыла тоска по детству. С чего бы, ведь раньше такого не случалось? Да и дома такого в детстве у меня не было, подобных ассоциаций быть не может. Он эксклюзив, единственный не современный, не комфортный в этих местах. Да и во всех других. И единственный, имеющий хозяина-строителя. Я построил свой дворец, но как редко живу в нем!
Остро захотелось увидеть то, чего уже никогда не увидеть, хоть миллион лет проживи. Стать тем, у кого вместо свалки за спиной - тепло любви человеческой.
И, - из-за закрытого, непрозрачного для звуков закрытого окна донесся такой знакомый, такой родной голос-зов:
- Стефан! Стефан!..
Я рванулся, раскрыл тугие створки одного окна, второго, третьего...
И запах, густой и полузабытый, заполнил комнату. Запах лесного меда...
Подошел к окну, выводящему взгляд на березовую рощу. Чудо, - нет уже домов-бутонов. Да и были ли они? А есть чистые, бело-молочные березовые стволы, меж ними высокая трава, пестрящая теплыми, родными огоньками лесных и полевых цветов. И жужжание пчел в цветочно-волнующемся воздухе...
И снова зов, совсем близкий, со стороны крылечка:
- Стефан, да где же ты?
Мама? Но ведь консул последних дней приземлялся перед домом?! В этой жизни приземлялся, не в другой. Черный консул улетел и увез ее. Или это привиделось в сонном кошмаре, и не являлся у моего дома неотвратимый рок? Приснилось? Конечно, ведь такое неисправимо, а потому - противоестественно.
Мама не любила имен жизни, называла их капризом, проходящей модой.
Я сошел со скрипнувших ступеней в густое разнотравье, всей грудью вдохнул любимый аромат разлитого всюду нектара. Такой получается от соединения земли и неба. Вот он, тот самый столик, сколоченный мной из березовых досок, в полусотне шагов от дома! Ведь не было ограничений лично-собственного жизненного пространства, у озера всегда стоял одинокий антикварный домик. Одиноко стоял, но твердо, по-хозяйски! Он и теперь стоит в очарованном одиночестве! Да, клоны-бутоны, - плод сонного кошмара. А часы в доме отсчитывают мое, а не всеобщее лабиринтное, время.
