В голове что-то шумело, как от передозировки алкоголем. Но глаза, усовершенствованные глаза несостоявшегося звездолетчика, смотрели правильно и видели как надо, как положено. Вот, рядом совсем, справа от круто утоптанной тропинки, ведущей к столу, покачивается на пружинистом стебельке ромашковая семейка. Знакомая семейка, я всегда знал, сколько в ней ромашек-звездочек. Я наклонился, дотронулся до ближайшего цветка рукой. Нет, глаза не обманывают. И запах тот самый, остро-пряный, и звенящая оса в зигзаге рабочего полета...
А на столике цветная скатерть, а на скатерти прозрачная чаша с медом, а рядом с ней громадное фарфоровое блюдо с красно-золотой горкой горячих лепешек. А по столу пляшут светлые блики, тени солнца...
Ноги сами устремились туда, где всегда жила мечта любого моего дня, будь он радостный или горестный. Мечта всегда живет у стола, собирающего к себе близких и дорогих людей.
Но я не успел дойти. Кто-то тронул за локоть и остановил. И рассеялась мечта, распылились в пустом воздухе дорогие атомы зовущего миража истины. Рядом стоял серокожий гигант в униформе и смотрел в лицо с выражением беспокойного сострадания.
- Эномай!? Как ты здесь? - прошептал я, не веря глазам своим.
Центурион Эномай из вернувшегося сна-кошмара! А перед глазами, - похожие на нераспустившиеся тюльпаны массивы чужих жилищ. Всего лишь похожие... И бледная трава под ногами, в которой чуть угадывается заброшенная тропинка. И никаких ромашек. Глаза защипало от соли.
- Куда ты шел, Гилл? - ударил громом по ушам вопрос.
Я в ответ только слабо махнул рукой в направлении того места, где миг назад стоял пахнущий медом и свежими лепешками стол. Неоставшийся след маминой жизни.
- Пойдем. Пойдем-пойдем, посмотрим, - настойчиво продолжал уничтожать мечту Эномай, - Пойдем, Гилл.
И, обхватив крепкой рукой локоть, Центурион повлек меня за собой.
Несколько десятков трудных, мучительных шагов, и мы стоим над уходящим в глубину земли черным провалом колодца.
- Начинаешь понимать? - спросил Центурион, - В этом месте планировался очередной дом. Претендент отказался, шахту ствола законсервировали. Еще вчера тут стояла оградка, нормальная защита прикрывала отверстие. О претенденте данных я не нашел. Сюда ты и хотел провалиться. Должен был.
Я с трудом воспринимал реальность.
- Но ты как тут?
- Маленький секрет. На следующий день после Договора я вывел связь с тобой и еще несколькими твоими друзьями на личный браслет. Хромотрон доложил, что с твоим сознанием творится что-то странное, поведение не соответствует стандарту. Конечно, я немедленно рванул сюда. Мой "Комарик" с другой стороны дома, у озера.
- Что из этого следует? - спросил я, начиная понимать ситуацию.
Эномай спас меня. Это несомненно. Но откуда взялось чувство опасности, исходящей от центуриона? Не хватало возненавидеть спасителя за отказ в смертельной дозе психического наркотика! Я слушал Эномая, с трудом корректируя эмоции.
- Первое, - Хромотрон нам пока не враг. Вне Лабиринта, во всяком случае. Сигнал пошел сразу, иначе я бы не успел, тебе оставалось несколько минут. Сделай себе психоблокировку, приключения только начинаются.
- Приключения только начинаются, - с усилием повторил я, - Угроза Сиама исполняется? Но как? Ведь в тайне такое не проделать. Или позиция Виракочи изменилась? Как-никак, ко мне он относился пока с достаточным уважением.
Эномай хмыкнул:
- Не знаю. Бутончики кругом бы проверить... Да нельзя, нет у меня полномочий. Собирайся, одному тебе оставаться нельзя.
Всенародное ликование по поводу Великого Договора разгоралось. Все новые жертвы желали стать горючим для глобального кострища. С экранов Хромотрона не сходили торжествующие лица Сиама и консулов. Сиам успел четко размежевать население планеты на "большевиков" и "меньшевиков", но дело до выдачи всем соответствующих знаков пока не дошло. По плану "меньшевистской" Группы Несогласия продолжалась "мобилизация" противников Договора. На наш призыв откликнулись единицы. На вчерашнего "национального героя" обрушились обвинения в предательстве и ненормальности. Я растерялся.
- Даже Ахилл, с которым я вместе прошел полжизни, отказался, - пожаловался я Гомеру, - Говорит, что всё бесполезно.
