- Нас много. Аппаратуры всякой понавезли... Но ничего нового. Мы не понимаем. Попытались подключить терминал Хромотрона, - не вышло. Он здесь не работает. Связь держим через радиоретранслятор, установленный на вершине горы. В Лабиринте кругом провода, как паутина. Со световодами тоже ничего не вышло.
- Элисса, там край иного мира. Осторожней. Можно в один миг оказаться за парсеки от Земли.
- Я уже знаю. Светлана говорит, все дело в Станции. В "ее Станции". Она и имя придумала: "Радуга".
Принц слушал и смотрел на экранчик с лицом Элиссы. И посчитал нужным сказать:
- Вы широко работаете. Опыт и верные знания придут. У вас есть будущее. У тех, кто в одной команде с тобой, брат. А мы...
- Принц Юпанки? Ему будет интересно. Столько теней я еще не видела. Принц меня слышит?
- Слышит, - сказал Гилл, - Рассказывай.
- Обычную тень я понимаю как контурное отражение в засветовой области. Конус тьмы, несущий информацию о действительном предмете. Есть тень - ищи предмет. Тень человека говорит о близости этого человека. Тень не гуляет сама по себе, ведь так? Автономно живущих привидений не существует, они из голой, воображаемой мистики.
Мысль уводила слишком далеко. Гилл остановил ее и сказал Элиссе:
- Я сделал себе двойника. Фантом. Он тоже моя тень. Способен бродить по всей Земле. На Марсе земных теней нет. А на Земле - тени земные.
С лица Элиссы ушла часть усталости. Синева глаз стала ярче и до того пронзительной, что кольнуло в груди. Речь Элиссы обрела мечтательность.
- Тень... Ведь по ней можно судить о самом предмете. Найти узнаваемые черты. Отождествить, экстраполировать, слить воедино. И тогда, не исключено, я увижу то, что скрыто во тьме. За тьмой.
Глаза ее ушли в сторону.
- Они там, где мы. Сколько нас, столько теней. Мы молчим. Я говорю вполголоса, и они замедляются... Нам страшно всем. От непонятности. Каждый молчит для других. А внутри идет борьба. За то, чтобы не пустить догадку в поле осознания. Прячемся... Как неестественно для поколения героев! Ты, Гилл, не испугался бы. Я знаю. А ведь мы считаем себя верхом земного совершенства. Мы - реализованный идеал, которому не дается одно, - бессмертие. Вот почему все пошли за Виракочей. Но так ли верно, что мы преодолели все другие барьеры? Не о том ли хотят сообщить нам загадочные тени? Прощай, Гилл, нам надо работать...
От Солнца остался один бесконечный луч, алой полосой соединивший запад с востоком. По песку протянулись четыре длинные человеческие тени. Тени темные, без намека на теплую часть спектра. Экранчик браслета погас, но в вечернем воздухе еще светились глаза Элиссы, слышался ее голос. Гилл не подозревал, что она может так мыслить и говорить. Может, Лабиринт простимулировал? Или он, в пылу слепой любви, не смог открыть ее, как она Книгу?
Кадм оглянулся. Одинокий маяк продолжал шарить желтым лучом по суше и воде, пытаясь отыскать истину для своего хозяина. Гарвей наверняка сидит у себя, в привычном кресле, и обдумывает услышанное от людей. Он их не звал, но они пришли и показали ему его многослойную сложность. Нет, он в эти минуты, скорее всего, получает инструкции от своего тайного хозяина. Прижать бы смотрителя, да с пристрастием поговорить. По душам, как иногда намекает Гилл. По душам, - это именно с пристрастием.
А Юпанки совсем занервировал. Никак не научится говорить понятно. Они, Инки, все сдвинутые. Гилл тоже поехал следом. Принц Юпанки и корона... Да, все-таки сочетаемые явления, без всяких. Неужели быть королем маленькой Тавантин-Суйю предпочтительнее свободы на теперешней Земле? Катавасия-то все равно кончится. Надо бы прояснить хоть что-то. Кадм повернулся к Инке.
- Дорогой принц! Ты сказал Элиссе: "А мы". Что значит: "А вы"?
Принц был готов к ответу.
- Мы, Инки, - прошлая, историческая ошибка Виракочи. Теперь он ведет глубокую разведку вашего мира для установления точного времени воплощения уаков. Мы не смогли. Получилась неудачная репетиция. Репетиция революции.
Эномай чему-то рассмеялся. Он перестал тосковать по невероятной красоте пейзажа под черным зонтом Виракочи. Но чужая красота успела зацепиться и заняла собой кусочек места, маленький уголок его человеческого "Я". А Кадм продолжал свое.
