Но от чужестороннего "зря" сделалось так неудобно, что я опустил веки. И не потому, что Серкол вполне мог "поймать" мои мысли. А они не все ведь мои! Дело не в его маразме, а в моей неспособности думать истинно широко. И я принялся предельно сосредоточенно вслушиваться в речь человека, готового заменить мне отца. А я? А я был бы рад, но не смог стать ему сыном.
- Он решил создать голографическую программу бытия термитника как единого существа. Их сейчас, на нашей возрожденной к вечности планете, около тонны в расчете на одного человека. Дело в том, что термитник может существовать почти бесконечно, время от времени меняя свои живые клеточки. Клеточка - отдельный термит. Сиам с командой посчитал, что внедрение голограммы термитника в человеческий организм привнесет в его бытие недостающее долголетие. Теоретически проблема обоснована достаточно прочно. Но существует непреодолимая пока проблема совместимости различных информационно-жизненных кодов. Ты ведь знаешь об этом? Нам неизвестен код нашей жизни. А всякие химические, голографические и иные его модификации не действуют. Они вторичны. Но термиты - весьма поучительная вариация. Их жилища, сооруженные из переработанного дерева, прочнее наших домов. Там все - и вентиляция, и прочие блага. Все эти термитники и муравейники для нас, людей, образец бытия. И не только. Внутренняя организация этих суперколлективов показывает, что человек вовсе не одинок в сфере разума. Вопрос в том, что желаем отыскать себе подобных. И чтобы нам подобные жили по миллиону лет и научили нас этому искусству. В принципе Сиам на верном пути, - если искать ключи к бессмертию, надо шарить по родной планете, лезть внутрь человека. Может, нам надо объединить мозги, подобно муравьям, и жить не единицами-личностями, а единым планетным организмом? В таком случае смерть одного индивидуума, - бывшего индивидуума, - будет расцениваться как необходимый момент обновления. Как такое на взгляд великого реконструктора? Ты дал еще одну надежду преодолеть Барьер, но ты ведь знаешь, что за этой надеждой очередная химера...
Ох уж, эта манера перепрыгивать и перескакивать! Я осторожно прервал его рюмочкой вина, чтобы приблизиться к собственному интересу:
- Мать Адраста рассказала мне, что он вполне серьезно говорил ей о некоей станции на Луне. Или рядом с Луной. Будто та станция сооружена одной из древних земных цивилизаций. И до сих пор в рабочем состоянии, мозг ее функционирует и наблюдает за планетой. И имеет возможности вмешаться в течение событий. Только вот команды на вмешательство не поступает, - хозяева давно растворились в воде времени.
Серкол рассмеялся, он не скрывал иронии. За какой-то час он успел продемонстрировать почти полный спектр человеческих эмоций.
- Был такой прикол... Адраст любил пошутить вот так с близкими... А потом вместе с ними посмеяться. Последняя его шутка осталась без завершения. Знал бы кто-нибудь разрешенный путь к звездам... Гилл, ты знаешь такой путь? А Гарвей... Тут что-то есть... Но Адраст не мог знать Гарвея, никак не мог. Разве что после исчезновения, в ином измерении, его путь мог коснуться жизни внештатного смотрителя ненужного маяка.
- вспомнил я крушение яхты и чудесное спасение
Моника-Цирцея... Серкол подтвердил избранное мной направление дальнейшего розыска.
Она поразила меня! Я не знал, что и так бывает.
Перехватило дыхание с первого же взгляда. И не потому, что она в совершенстве баядера, жрица Афродиты. А потому перехватило, что я увидел почти точную копию Элиссы. Отвергнутая женщина должна испытать все способы для возвращения любимого, а уже потом, после неудачных попыток, - переключиться на месть. Любовь и ненависть, сестрички-клоны древа добра и зла...
Кое-что из прежнего опыта, неоцененное и загадочное, становилось на свои места.
Цирцея последние годы пристально наблюдала за Элиссой, разгадывая секреты ее прельстительности. Она научилась выглядеть как Элисса, и, видимо, иногда думать, как та. Да, они стоили друг дружку. Любимый элиссин лимонно-алый цвет: волосы, одежда, драгоценности... Вот только синеву глаз Элиссы Цирцея не стала копировать. Элисса наверняка не задумывалась о прошлой жизни Адраста, о его женщинах.
