Профессор увидел, как зрачки его копии расширились, хотел отвести взгляд, чтобы не видеть эти черные бездонные колодцы, но внезапно почувствовал себя совершенно беспомощным. Тело отказалось повиноваться. Он не мог пошевелить даже крохотным мускулом, не говоря уж о том, чтобы прикрыть веки, хоть и старался изо всех сил. Лицо побагровело от натуги, вены на лбу и на шее вздулись и стали похожи на ползущих под кожей синих червей. Челюсти сжались до зубовного скрежета. Из уголков глаз проступили кровавые слезы и, оставляя красные извилистые дорожки, покатились по щекам.
Олег Иванович боролся изо всех сил, но, несмотря на поистине титанические усилия противостоять чужому влиянию, его затягивала в себя притаившаяся в глазах двойника бездна. Он чувствовал, что растворяется в ней, становится одним целым с инфернальной пустотой. Но не это было самое страшное. Весь ужас ситуации заключался в постепенном понимании того, что он начинает получать удовольствие от подчинения своего разума более сильной, а следовательно, более развитой воле. Сознание профессора сливалось в одно целое с другим сознанием, и это освобождало его от ответственности за принятие решений. В этом было что-то новое и неожиданно приятное.
Внутри Эврибади как будто щелкнул невидимый тумблер. Он пришел в себя, открыл глаза и жадно заглотнул распахнутым ртом воздух, словно поднявшийся из глубин океана ныряльщик. Вместе с воздухом в легкие попала пыль с пола. Эврибади хрипло закашлялся.
Голова тотчас наполнилась болью, будто он с разбегу треснулся лбом о бетонную стену. В ушах загудело. Сквозь этот похожий на шум морского прибоя гул нет-нет да и прорывались непонятные звуки, словно он оказался посреди львиного прайда. Невидимые пока звери рычали, чавкали, злобно огрызались и трусливо поскуливали. Это было так странно и неожиданно, что Эврибади, забыв на время о ноющих от боли, связанных за спиной руках, повернулся с живота набок и попробовал сесть. Со второй попытки это ему удалось.
Никаких львов не было и в помине. Зато в изобилии хватало перемазанных кровью человекоподобных существ. Эврибади сразу понял, чьи трупы они рвали на части, и сам зарычал, как зверь, от бурлящего внутри гнева. Он злился не только на тварей, что так нагло и беззастенчиво терзали тела Хранителей, но и на брата. Комон стоял к нему спиной и, как показалось Эврибади, наблюдал за происходящим на его глазах беспределом с ленивым безразличием имбецила.
Подобная реакция настолько поразила Эврибади, что он на время позабыл об изоргах. Встал на одно колено, медленно выпрямился и поковылял к брату, сам себе напоминая старый заржавленный механизм. Он окликнул Комона, но тот даже ухом не повел. Тогда Эврибади толкнул его плечом. Комон повернулся, и все адресованные брату, но невысказанные слова застряли в горле Эврибади, когда он увидел его белое, до синевы, лицо и пустые, будто стеклянные, глаза.
Прошло несколько секунд, прежде чем Эврибади оправился от шока.
– Комон, очнись!
Богомолов повернулся на крик. Он уже подчинил профессора своей воле, и теперь ничто не мешало ему вплотную заняться военсталом. Он отдал мысленный приказ. Комон поднял руку и сжал пальцы на шее брата. Богомолов медленно приблизился к близнецам, с интересом наблюдая за Эврибади. Тот хрипел и дергал пальцами связанных за спиной рук.
– Отпусти его, – велел Богомолов, когда глаза Эврибади полезли из орбит, а лицо покрылось пунцовыми пятнами.
Комон послушно разжал пальцы и отошел на пару шагов назад. Эврибади громко засипел, жадно хапая воздух посиневшими губами. Богомолов не стал дожидаться, когда сталкер придет в себя, и встал перед ним. Он рывком приподнял его голову за подбородок, заглянул в глаза. Его зрачки снова расширились до невероятных размеров.
Эврибади почувствовал, как внутрь черепа словно проникли призрачные холодные пальцы. Они бесцеремонно копошились в его мозгах, не то распрямляя извилины, не то, наоборот, запутывая в бесформенный клубок. Неприятные ощущения неожиданно сменились похожим на алкогольное опьянение чувством. Он вдруг осознал себя частичкой чего-то большого, общего, и это осознание вызвало на его внезапно поглупевшем лице радостную улыбку.
Богомолов выпустил из пальцев подбородок Эврибади. Сталкер уронил лишенную поддержки голову на грудь, а когда поднял ее, взгляд его глаз был такой же бессмысленный и покорный, как у Комона.
Игорь Михайлович удовлетворенно хмыкнул и повернулся к изоргам. Вымазанные с ног до головы в крови, его верные слуги сидели возле кучек рваного тряпья и плохо обглоданных костей. Сложив руки на округлых животах и негромко отрыгивая, они сыто щурились и выглядели довольными, как дикари-каннибалы после обильной трапезы.
– Уберите здесь. – Изорги послушно сгребли в одну большую кучу под столом все, что осталось от Хранителей. Богомолов брезгливо поморщился: – Я сказал убрать, а не запихать под стол. Мне предстоит много работать, и я не хочу дышать мерзкой вонью.
