Горбовский отодвинулся вместе с креслом к стене, начал бесцельно перекладывать бумаги на столе. А Андрей неожиданно хмыкнул, представив родную хату Захара в Скадовске, под Херсоном. Южный дворик, увитый виноградом, грецкий орех, камыши за забором, зелёную дощатую будку сортира. Из неё лёгкой походной выходит Евгений Онегин — в «боливаре»* и в перелине…
— Чего лыбишься, ехидна?! — Горбовский говорил укоризненно, со слезами в голосе. — Весело? Что ты с человеком сделал, знаешь? Он, даже если выживет, может овощем остаться навсегда. Родных и близких не узнает, ходить будет под себя. И семья его света белого не увидит. Дочку его, Генриетту, замуж никто не возьмёт, потому что она отца не бросит. Весь век прокукует около паралитика. Ему всего сорок семь лет было! И не пузан какой-нибудь паркетный… Такого спортсмена ещё поискать! Нормы выполнял, как молодой парень. А как с макиварой* работал! Никто так не мог. Для чего человек здоровье берёг, для чего книги читал? Для чего, наконец, дачу строил?…
— Сысоич, я не хотел его гибели. И знаю, кто такой Ронин, не хуже тебя. Мы вместе жили в Ольгино летом. Ты ещё забыл, как замечательно он готовил.
— Вот-вот! И так сплошное дерьмо кругом — ни одного нормального мужика. Так ещё последних уродуют… Я покрывал тебя, выгораживал, поручался за вашу контору, а теперь мне всё это припомнили. Из Москвы только что звонили…
— Сысоич, я не считаю автомат калькулятором для окончательных расчётов. Эмоциональные выпады позволял себе — не скрою. Но не более того. Знаю, что это Николаев наплёл тебе про стихи. Охранники — ребята простые, внимания на такое не обратят. И ты своего любимчика среди прочих не спрячешь.
Озирский хотел курить, но не собирался просить «дымка» у Захара. Ждал, когда тот догадается сам.
— Бери. — Захар догадался.
Он протянул Озирскому пачку сигарет «Данхилл», приберегаемую для особо торжественных случаев. Обычно генерал довольствовался «Кэмелом» или «Винстоном».
— Благодарю.
Андрей наклонился к зажигалке Захара, расслабился и жадно затянулся. Горбовский раскрыл папку, занялся чтением сводок. Время от времени он поигрывал пальцами по клавиатуре компьютера. А Озирский слушал, как шелестит за окнами дождь, как звенят на Литейном трамваи.
Это был обычный вечер — один из десятков, даже сотен подобных. И удивительно, что сейчас Андрею придётся идти в камеру, а не ехать в Ульянку или на Фонтанку. Он будет ужинать из алюминиевой миски, а чай пить из эмалированной кружки. Подадут ужин в «кормушку» — окошечко на двери. Его порцию брезгливо скинул с половника, к чему Андрей так и не мог привыкнуть. А после отбоя — очередная бессонная ночь…
Под окнами «заойкала» сигнализация автомобиля. Захар снял очки, закрыл папку, сложил поверх неё руки.
— Ну? О чём думаешь? Может, Марину вызвать с чайком?
— Не нужно, Захар Сысоевич. Мне в камере чаю дадут. Даже чифирьку — если захочется. Изольда Кимовна классную передачу прислала.
— А-а, ясно. А то думаю — откуда чифирь? Значит, отказываешься? А кофе? У меня «Фолджерс» есть.
— Спасибо, но я сейчас нуждаюсь не в возбуждающих, а в успокаивающих средствах. А думаю вот о чём…
Андрей жадно курил уже вторую сигарету. Сигнализацию внизу выключили, но немедленно заверещала другая. Видимо, ливень заливал глаза прохожим, и они натыкались на автомобили.
— Ронин просил меня показать источник на Серебристом бульваре. Днём туда очередь стоит. Там вода очень чистая, говорят. Сам я не пробовал. Теперь жалею, что просьбу не исполнил.
— Да, я слышал, что там источник этот сам вдруг забил. Бабки, конечно, святым его называют, — подтвердил Захар. — Да, Андрей, как тебе сидится? Скажи, если есть проблемы.
— Да нормально сидится, Захар Сысоевич. — Озирский посмотрел на генерала ожившими глазами. — Компания вполне приличная, не шантрапа.
— На Литейном шантрапа не чалится. За редким исключением, — добавил Горбовский.
Ему очень хотелось кофе. Но, раз Озирский отказался, генерал не стал кофейничать при арестованном.
— Итак, ты утверждаешь, что смерти Ронина не желал. Но его роль в октябрьских событиях девяносто третьего года тебя явно не умиляла. Ты часто называл Антона Александровича палачом, карателем и прочими нехорошими словами.
— Николаев прав — я Ронина так называл, — согласился Озирский. — Но это не означает, что мину к днищу «мерса» примагнитил тоже я. Мы с Антоном обменялись мнениями по поводу октябрьских событий, причём в присутствии Александра Керимовича. Я амнистирован Думой в числе прочих участников восстания. У Генерала — своя правда, у меня — своя. И обе имеют право на существование. Мы начали отношения с чистого листа. И что я там раньше говорил про Ронина, пусть в прошлом и останется. Кто много говорит, тот мало делает. Тебе ли не знать об этом? Клянусь своими детьми, своей жизнью, памятью матери — четвёртого октября я на Ронина не покушался. И — точка!
— Но ты говоришь, что знаешь, кто хотел устранить генерала. — Захар разглядывал остро отточенный карандаш, думая о своём. — Кто это?
