— Гладко, гладко, — согласно покачал головой Горбовский. — Но, признайся, подозрительно. Четвёртое октября. Ты обещал расправиться с Рониным именно в этот день. Кроме того, взрыв прогремел в шесть часов вечера. Именно это время ты планировал для осуществления возмездия. Постой, постой! — Захар увидел, что Андрей хочет возразить. — Сейчас опять по Саньке Николаеву проедешься — что стукач он и подонок. Но это же всё правда! Ты ведь посылал его прикончить Ронина? Вернее, требовал соблазнить его дочку, чтобы отцу аукнулось…
— Странно, почему наш законник сразу в милицию не сообщил, услышав такое предложение, а ждал до взрыва? За недонесение привлечёшь его, Сысоич?
Озирский сам удивился тому, как он говорил — весело, легко, будто не следственном изоляторе сидел, а в ресторане.
— Как же это он так — знал и молчал?
— Знал? — Захар Сысоевич не ожидал такой лёгкой победы и потому даже опешил. — Андрей, что же получается? Ты собирался делать вот это самое, о чём я сказал? Девчонку-то за что? Разве она за отца отвечает? Зачищал Ронин Пресню — не скрою. На то были приказ и указ, и ещё куча всяких документов. Но Генриетта не должна расплачиваться за игры политиков. И поэтому…
— А я пошутил, — нахально округлил глаза Озирский и пощипал бородку. — Решил проверить, доложит ли Сашок в органы. Но он не доложил, пока не грохнуло.
— Он не верил, что ты на такое способен, — вскинулся Горбовский. — И решил зря шум не поднимать. А когда трагедия произошла, примчался ко мне сам не свой. Винился в том, что не обратил моего внимания раньше. Хотел лично спасти Ронина. Специально весь день был возле него…
— Был, не отрицаю. Сысоич, ты можешь мне с Сашком «очняк»* дать?
— К следователю обращайся — это его епархия, — отмахнулся Горбовский.
Они с Андреем глядели друг на друга воспалёнными от бессонницы глазами. В их зрачках вспыхивали электрические искры.
— Зачем тебе «очняк» потребовался? Отношения выяснить или поговорить по делу?
— Поговорить по делу, — с готовностью сказал Андрей и хлопнул ресницами.
Горбовский вылез из-за стола, прошёлся по кабинету, ослепляя арестанта мелькающими лампасами. И вновь вспомнился Ронин — в генеральской форме, в тонированных палевых очках с золочёной оправой. Он стоял на крыльце особняка в Ольгино. Не по-осеннему высокое, синее небо сияло над его головой. Плыли пепельные облака, и вечернее солнце светило сквозь сильно поредевшие кусты и деревья в саду.
Антон, осенний по рождению, был словно соткан из разноцветной листвы, далёких дымов, нежаркого, ласкающего солнца. Вот он возникает в дверном проёме, сверкая пуговицами и шитьём на форме. Над фуражкой Антона прилежно поработал мастер. У неё потрясающий фасон, филигранное исполнение. У Ронина вся одежда — что форменная, что цивильная — скроена ладно, сшита добротно и вместе с тем изящно.
Другого генерала на примерку фуражки не загонишь. Адъютант бегает в мастерскую, и все пожелания заказчика передаёт на словах. А Ронин лично прибыл голову обмерять. Заодно поучился делать фуражки, постарался освоить технологию. Внимательно наблюдал, как фуражечник стряпает заготовки — козырьки, околыши, фетр; а потом шьёт.
Через час после феерического появления в саду, сверкающем бриллиантами капель после недавнего ливня, генерал Ронин превратился в обугленный кусок мяса. Его прекрасная форма погибла в огне. Лучше бы он красиво ушёл из жизни, а то ведь действительно останется овощем…
Андрей тупо смотрел на сияющие ботинки Горбовского, и только с третьего раза услышал его голос.
— Ты оглох, что ли?… По какому вопросу хочешь «очняк» с Николаевым? Я знаю — ты молчать умеешь. Можешь не говорить — твоё право.
— А мне нечего скрывать…
Андрей поднялся, потому что стоял Захар. Тот отметил, что веки арестанта налились гипсовой тяжестью, как всегда бывало в минуты яростной борьбы с собой. Когда надо было обуздать себя, укротить, заставить чувства подчиниться разуму. Горячий нрав Озирского превращал эту борьбу в страшную пытку. Но иначе поступить Андрей не мог — не имел ни права, ни возможности.
— При первом допросе я заявил, что инициатива ехать отдельно от Ронина принадлежала не мне. А ведь именно на этом факте стоится всё обвинение. Якобы я то ли сам заминировал автомобиль, то ли приказал кому-то это сделать. А после, под благовидным предлогом, отказался ехать в этой машине. Я отправил Ронина вместе с водителем и охранником на верную гибель. Чтобы усыпить бдительность генерала и самого Николаева, этой же машиной в город поехал Аркадий Калинин. Уж им-то я ни при каких обстоятельствах пожертвовать не мог! Кстати, благодарю, что хоть его не посадили!
Озирский смотрел на Захара, а на оконное стекло, на размытые дождём огни на улице. Но спасительные слёзы не приходили. Глаза драло, словно туда насыпали песку.
