Захар тупо смотрел на его жёсткие, очень длинные пальцы, на пробитые гвоздями ладони. На грудь, где под верблюжьим поношенным свитером остался след от ожога, оставленного чугунным утюгом. И там же был шрам от раны в сердце. Зачем Андрей вообще сидит в камере? Он не может быть виновен во взрыве автомобиля с генералом!
Горбовскому представились отвратительные пиявки в стеклянной трёхлитровой банке. Бабка Захара именно так и лечилась от варикоза. В её хате, в Скадовске, всегда стояла наготове ёмкость с водой, где шевелились эти гадкие чёрные твари. И всегда, в самые трудные минуты жизни, Захар вспоминал этих пиявок.
Он должен освободить его своей властью, и никто не посмеет возразить. Андрей намекает на историю с Сысоем. Здесь крыть нечем. И даже никак не обидеться — на Озирского вообще трудно разозлиться. Он ни в чём не виноват — дело ясное. И Санька Николаев заблуждается. Надо будет сказать ему об этом при встрече…
— Андрей, хочешь, я тебя отпущу? — по-детски спросил генерал. Как будто они играли во дворе, а родители позвали их ужинать. — Позвоню «следаку» по внутреннему. Он изменит меру пресечения. Ты ведь не удерёшь — я знаю. Хоть и загранпаспорт у тебя есть, и жена во Франции…
— Она сейчас на Фонтанке, — сообщил Озирский, пожевав нижнюю губу. — Только не надо портить себе карьеру, Сысоич. Скоро меня и так выпустят. Сердце чует, понимаешь? Я сделал всё, что мог. Выложился на полную катушку. Совесть моя чиста. Нужно немного отдохнуть от работы. И камера для меня — санаторий. Не звонит никто, не дёргает — хай лайф! Захар, ты добра мне желаешь, но в Москве тебя за такое не похвалят. Станут опять ставить на вид использование служебного положения в личных целях. Сысоич, езжай домой, — взволнованно продолжал Андрей. — Ты весь застывший какой-то. Отдышись, прими валидол. Обо мне не думай, умоляю. Ты поверил, и мне полегчало. Когда возьмут Зубца, тогда и освободишь — по закону. И в министерстве отчитаешься, как полагается. Кончай работать, не сжигай себя…
— Возьмут? А когда его возьмут-то? — Захар чуть не сплюнул на пол. — Ты как хочешь, а я завтра со следователем разберусь. И пусть инициатива по изменению меры пресечения будет исходить от него. Всё, молчи! — Горбовский окончательно очистил стол, схватил китель, просунул руки в рукава. — Ты как, сам заснёшь? Или врача прислать с уколом?
— Постараюсь сегодня обойтись своими силами, — Андрей смотрел на Захара тепло, открыто, как прежде. — А что касается Зубца, то он сейчас тоже нервничает. И потому может наделать много ошибок. Он очень любил отца, сильно зависел от него. Кроме того, не забывай, что в руках Саймона — ценнейшие сведения по их организации. И Майкл не замедлит ими воспользоваться. Да, он знает, что я сижу?
— Понятия не имею. От меня точно не знает, а от других вполне мог услышать. Андрюшка, не надумал чайку попить?
Захар шевельнул онемевшим левым плечом, на котором даже не чувствовал погона.
— Да нет, спасибо. Я и так задержал тебя.
Андрей набрал в грудь воздуха, будто хотел надышаться впрок.
— Не переживай, Сысоич, сам лечись. Я бы на твоём месте больничный взял и сердечко проверил. Пошаливает ведь? А? Если честно?
— Пошаливает.
Горбовский нажал кнопку под столом и закусил губу, стараясь лишним движением не тревожить сердце. Вспомнил, что ему почти сорок шесть лет. Но до сегодняшнего дня Захар Горбовский плохо представлял себе, где именно находится главный мотор его организма.
Когда генерал открыл глаза, Андрея напротив не было. Он бесшумно ушёл с милиционером. И Захар не мог вспомнить, говорил ли он что-нибудь на прощание. Кажется, Андрей пожелал давнему другу спокойной ночи.
Горбовский словно разучился говорить. Он вызвал секретаря звонком, показал палец. Это означало просьбу принести один стакан чаю. Но насладиться тишиной и покоем генерал не успел. Как только пальцы привычно ухватились на чеканную горячую ручку подстаканника, снова заглянула Марина Цветкова, хотя обычно она связывалась с Захаром по селектору. Гладкие волосы секретаря блестели, будто смазанные маслом.
Всё-таки нужно было Андрея о жене спросить, о детях, о мачехе с отцом. И внук у Андрюшки есть — это же чудо! Но, с другой стороны, подобные разглагольствования выглядели бы издевательскими. Человек в тюрьме сидит, а ему душу травят!
Теперь и перед Ликой придётся извиняться до утра. Сам сагитировал их с Лёнькой съездить в компьютерный супермаркет «ASCOD», в начало Каменноостровского проспекта. Сын свою «девятку» пригнал. Не на служебном же автомобиле ехать по личным делам. Весь день себе поломал, бедняга. А Лика тем временем слушала, как благоверный трубку швыряет.
Теперь придётся в одиночестве себе ноутбук выбирать. Не хватит совести заикнуться о нём при домашних. Жена и сын, безусловно, подумают, что у отца воз проблем на службе. Он не всегда может заранее знать, что произойдёт в течение дня. Но ведь мог бы объяснить ситуацию по телефону, не заставляя домашних волноваться, воображать всякие ужасы.
— Товарищ генерал, Николаев с той девушкой, Оксаной Бабенко, прибыли, — доложила Марина.
