Андрей говорил тихо, почти шёпотом, но с такой силой и страстью, что Горбовский почувствовал себя прижатым к сейфу невидимым прессом. Он не отвечал на гудки селектора, на звонки телефонов, потому что просто не слышал их. В безвоздушном, тёмном пространстве кабинета были только он и Озирский.
— Допускаю, что Николаев действительно боялся за Ронина. Впрямь поверил в мои нехорошие намерения. Пытался не оставлять нас одних в тот день. Хвалю от всего сердца. Но почему, в таком случае, он отрицает, что я сменил «мерс» на джип, уступая его уговорам? Вот для этого мне и нужен «очняк», Сысоич. Я должен выбить из Николаева правду, если «следак» на это не способен. Будь Сашок заинтересован лишь в установлении истины, он не отпирался бы от очевидных фактов. Выдал бы всё так, как было — лишь бы разобрались быстрее. Я не знаю, что конкретно движет Николаевым, когда он лжёт тебе и следователям. То ли страх, что его признают сообщником, то ли желание засадить меня за решётку. Между прочим, я называл имя свидетеля — автомеханика Александра Александровича Пигузова. Он обслуживал парк наших машин как раз в то время. Находился в ремонтной яме под микроавтобусом «Каравелла». Он мог слышать…
— Допрошен! — перебил Горбовский, поправляя форменный галстук перед тёмным оконным стеклом.
Генерал смотрел на складки штор с преувеличенным вниманием, потому что не мог обернуться и взглянуть в лицо Озирскому. Тот уже давно убедил Захара в своей правоте, как убеждал всегда. Но согласиться с ним означало плюнуть в лицо самому себе и своему ведомству, запятнать милицейский мундир. Получается, взяли невиновного человека, арестовали его официально, предъявили подрасстрельные статьи.
— Допрошен твой Пигузов. Он действительно находился в гараже и слышал, как ты разговаривал с мужчиной, голос которого был ему незнаком. Тот человек очень просил тебя не ехать в Питер на «мерседесе» с генералом. Следователь вывел Пигузова в соседнюю комнату, а потом пригласил Николаева. Дал возможность свидетелю услышать его голос…
— Ну и как? — усмехнулся Озирский.
— Пигузов голос опознал. Но он ведь может и ошибаться! Тем более, мужичонка он пьяненький, ушибленный, нервный. Короче, особого доверия не вызывает.
Захар поймал бешеный взгляд Андрея и поспешил смягчить тон беседы.
— Впрочем, это не повод для того, чтобы сомневаться в его показаниях.
— У Сан Саныча сын летом погиб под Шатоем. Это — в южной Чечне, в горной её части. Поэтому Пигузов и пьяненький, и ушибленный. А до тех пор он был классным механиком. К нему многие «крутые» записывались на приём — чтобы «тачку» довёл до блеска. Недееспособным Пигузова не признали. Значит, следователь может ему верить. Да, Николаев знает о показаниях Сан Саныча? Чем он их объясняет?
— Знает. И объясняет просто. Вы элементарно договорились с механиком. Ты сам назвал его фамилию, объявил единственным свидетелем вашего разговора в гараже агентства…
Захар заметил, что губы Андрея сделались ещё тоньше. Потом они побледнели до голубоватого оттенка. Генерал вспомнил, что этот человек был ранен в сердце. Надо кончать разговор, который продолжался вместо получаса — полтора. Так можно далеко зайти. Ведь Озирский — уже не коллега, не подчинённый, даже не частный сыщик. Он — арестованный, заключённый СИЗО. Вполне возможно, будущий подсудимый. Но пренебрегать мнением Андрея нельзя. И поэтому генерал Горбовский шагнул вперёд, положил руки на плечи бывшего майора.
— Андрей, я безропотно отвечаю на твои вопросы, чтобы тебе же помочь. Твои аргументы «плачут», согласен? Как говорил капитан Жеглов: «Это — не свидетели». Пигузова ты мог заинтересовать — запугать или подкупить. Я не говорю, что ты сделал это. Но механик — слабое звено в цепи твоей защиты. Тот же Глеб Егорович считал, что единственным и неповторимым свидетелем убийства является сам убийца. Он, и только он может помочь снять подозрения с невиновного. В твоём случае, таким человеком является Алексей Зубец.
— Сысоич, а если его не поймают, мне в зону идти?
Озирский смертельно устал. Он хотел сесть, но не мог, потому что стоял генерал.
— Молчишь? — Андрей невесело рассмеялся. — Ты знаешь меня восемь лет. Ответь лично, от себя — веришь в то, что я преступник?
— А ты не соображаешь разве? — дёрнул щекой генерал. — Если говорю об Алексее Зубце, значит, верю. Я нуждаюсь в нерушимых доказательствах, в фактах, которые смогу привести в твоё оправдание. И вот тут мне не всё ясно…
— Я могу помочь? — участливо спросил Озирский.
— Конечно, можешь.
Захар чувствовал, что ещё один подобный разговор он сегодня не вытянет. Но знал — должен вытянуть, чтобы потом спать спокойно.
— Например, ты утверждаешь, что Николаев хочет тебя посадить. На каком основании ты делаешь такой вывод? Может, поделишься со мной, старым пнём? Для чего ему тебя сажать-то? Надеюсь, что ответ уже готов…
