Собирались они прожить вместе до глубокой старости, но не сбылось. Мужа вынесли из забоя под брезентом. В шахте жарким летом восемьдесят восьмого года взорвался метан. Искали под землёй отрезанных пожаром горняков, и тут случился второй удар. А вот сейчас Галина Петровна сидит у телефона и вздрагивает от каждого шороха. Её сердце болит от тяжёлых предчувствий, хотя новости, по идее, должны быть радостными.
Липке шестнадцать исполнится в конце июля. Тогда лучше и подавать заявление. А пока можно и так пожить, лишь свадьба была оговорена. Липка уверяла, что с Озирским покончено. Глупо думать, что он бросит графиню, Париж, родовой замок. Конечно, Липка не для него, а для Миколы. Он уже давно доказал свою любовь и верность. Будь ей восемнадцать, вообще не возникло бы вопросов.
А так привяжутся тётки в ЗАГСе, поэтому лучше до лета подождать. Или до следующей зимы. Не всё ли равно? Люди годами живут не расписанные. И Микола ждал бы, как раньше, но произошло непоправимое. Липка сказала ему, что Озирский овдовел, что он теперь свободен…
— Коль, может погодим пока брачеваться? — с медовой улыбкой сказала Олимпиада. — Тут такое произошло!
— Что произошло? — Он задохнулся от ужаса, от гнева, от неожиданности, наконец. — Ты опять начинаешь ломаться? Мы же договорились!
— Договорились, — согласилась Липка. — А теперь графини больше нет. На неё кусок штукатурки в Питере упал. Так что Андрею разводиться не нужно. Он же — отец моего ребёнка! — Липка отодвинула чайник, банку с заваркой. Смущённо опустила ресницы. — Может, он согласится жениться на мне?
— А если не согласится, пойдёшь за меня? — хриплым, чужим голосом спросил Микола.
Да, Липа его никогда не любила. Тогда зачем же играла с ним, как кошка с мышью? Могла бы просто прогнать, чтобы не навязывался больше. Она не ругалась, не орала, не бросала на пол тарелки и сковородки. Тоже была равнодушна — как Чугунов. Один шаг не только от любви до ненависти. Микола ходил этой дорогой туда-сюда, пока не устал. Он то вскипал яростью, то всё прощал Олимпиаде. Но на этот раз пружина лопнула.
Олимпиада, к сожалению, этого не поняла. Думала, что безответный поклонник вновь всё стерпит. И именно это окончательно разозлила Миколу. Именно там, в уютной кухоньке с начищенной посудой, где в воздухе ещё витал аромат сигарет Озирского, Микола потерял рассудок. Он больше не может ждать и не хочет. Всё, хватит, хватит, хватит!..
— На тебе, убоже, то, что нам негоже? — тихо спросил он, а скулы сводило от ярости. — Думаешь, я тебя возьму после этого? Проглочу, да?
— А куда денешься? Возьмёшь! — ослепительно улыбнулась Липка.
Она снова принялась колдовать над чаем. Волосы рассыпались по фланелевому пёстрому халату, под которым шевелилась крепкая изящная спинка. Миколу затошнило. Он чувствовал, что перестаёт владеть собой. И, если сдержится, сердце его лопнет.
— Значит, точно знаешь, что возьму? Объедки Озирского?
— Я сразу была его объедками, — спокойно сказала Олимпиада. — Ты ведь знал, что я ношу его ребёнка. В роддом бегал, встречал меня, возился с Андрейкой. Он не мог быть твоим сыном. Мы ещё не трахались тогда, когда он был зачат. Не понимаю, чего ты сейчас пылишь. Я и не скрывала никогда, что люблю только Андрея. А тебе твёрдо ничего не обещала…
Липа выставила на стол тёплые яйца карминного цвета, кулич с цукатами, пасху. Открыла краник электросамовара.
— Ты с сахаром будешь пить или с вареньем? У меня есть клубника и крыжовник. Давай, похристосуемся!
— Я с тобой христосоваться не стану, — еле выдавил Микола. Глаза его почти вылезли из орбит. — Я… замочу тебя… Слышишь? Тут такое дело, а ты про варенье…
Рука Миколы лихорадочно шарила по столу. В глазах померк яркий свет. От лампочки под потолком поплыли чёрно-радужные круги. Под черепом заколотилась кровь, челюсти сжались намертво. Только короткие, свистящие слова ещё вырывались из перекошенного рта Миколы.
— Лыпка, т-ты… — Он начал заикаться. — Т-ты с-скажи, ч-что з-за меня п-пойдёшь… А то з-зарежу! Зарежу, сучка! — повторил он громче.
В это время пальцы нащупали деревянную ручку ножа, крепко стиснули её. Микола почувствовал солёный вкус крови во рту — он прокусил язык. На губах выступила розовая пена. Сколько раз он точил этот ножик, мыл он, чистил, вытирал рушником…
— Подумаешь, испугалась! — Липка махнула волосами. Часы в гостиной пробили семь раз. — Хватит выступать. Садись, ешь. Мне Андрейку кормить нужно. А потом бельё стирать. Скоро сестра приезжает, а у меня развал…
Она поставила чайник на стол, обернулась к Миколе и замерла с раскрытым ртом. В следующую секунду Матвиенко прыгнул вперёд. Первый его удар пришёлся в живот Олимпиады. В рубец от кесарева сечения, который он так любил целовать…
