Микола пел шёпотом, прижимая лицо ребёнка к своему плечу. Но вредный Андрейка разбушевался не на шутку. Озяб, что ли, в уборной, во время переодевания? Или живот от пива у него заболел? Мало ли, что может случиться с таким клопом?…
Матвиенко попятился за кусты, потому что скрипнуло крыльцо. Из дверей домика, где помещались билетные кассы, вышел мужик в ватнике и оранжевом жилете путейца. Он остановился, прислушался, потом закурил. Микола заткнул ребёнку рот, и пожилой дядька больше ничего не услышал. Он решил, что детский плач померещился. А на самом деле то ли ветер воет, то ли собака скулит. Откуда здесь взяться ребёнку, в такой глуши, да ещё ночью Детей сюда привозили из города, только на лето.
Микола на цыпочках прокрался за рельсы, припустил по скользкой горбатой тропинке, мимо берёзок. Дождь со снегом сёк его лицо, капли высыхали на горячих губах. В волос, что давно превратились в сосульки, текло за шиворот. Но Микола ни на что не обращал внимания, потому что Андрейка ревел с визгом, надсадно, захлёбываясь.
Его было уже ничем не успокоить. Слова украинской песенки, много раз слышанной от матери, Матвиенко бормотал скорее для себя самого. Надо было унять бешеный стук сердца, умаслить истрёпанные душевными муками и страхом нервы. Он понятия не имел, есть ли впереди жильё, или там только лес. Сумка, висящая сбоку на длинном ремне, больно била по левому бедру.
Да есть ли тут хоть какой-то домишко с крылечком, куда можно положить опостылевшую ношу? Микола чуть не зарыдал от бессилия и безысходности, потому что оказался один, с ребёнком, в кромешной тьме. Лишь посвистывал ветер в вершинах деревьев, и лаяли вдали собаки. Может, днём всё это виделось бы по-иному. Но сейчас Микола чувствовал, что ноги больше не слушаются его, никуда не идут. Он сел на корточки, закрыл Андрейку собой от дождя.
Потом расстегнул сумку, нашарил тёплую бутылку. Водку никогда не любил, а вот кагор пил часто. Ещё бабушка в Макеевке поила — от простуды. И когда рвало мальчишку, несло, тоже доставала из буфета бутылку с багрово-фиолетовой жидкостью.
Сейчас Микола зубами вытащил пробку, сделал несколько глотков. Сразу стало легче, и зубы перестали клацать. Парень перепрыгнул через канаву, подвернул ногу, послал весь свет по матушке. Потом, прихрамывая, зашагал дальше. Что с этим поганцем орущим делать? Может, тут его и бросить? Мать его не пожалел, так и о сыне нечего сердцем болеть…
Как же это страшно — бить, убивать! А люди ходят на «мокрое дело» много раз и особо не комплексуют. Может, Микола Матвиенко не был рождён душегубом, и потому помешался? Кровь на бездыханном теле… Неужели теперь всю жизнь это будет мерещиться? Бабуля, что бы ты сказала, узнав такое про своего Миколку? Когда пил кагор, мне показалось, что ты рядом.
Что бы ты сделала сейчас? Отвернулась от внука? Пожалела его? Я никогда больше никого не ударю. Даже муху не обижу, только бы не взяли сейчас! Я должен увидеть маму, сам во всём ей признаться. Объяснить, как это дело вышло. А уж потом решим, как поступить.
Утром мне надо оказаться в Твери. И оттуда продолжить путь к тебе, моя родная, любимая мама! Ты говорила, что надо прощать заблудших. Прости меня и пойми. Если хочешь, я уйду в монастырь…
Микола остановился около колодца, едва не ударился о сруб. Он задыхался, шёл с открытым ртом. Ага, вот и домик, но окна в нём тёмные. Нет, одно слабо светится. Значит, люди здесь есть. Сейчас собака выскочит. На ночь она, конечно, спущена с цепи. Придётся лезть на дерево, чтобы не покусала.
Он подошёл поближе к забору, увидел конуру. Пса там не было. Наверное, удрал бегать по лесу. Сейчас надо быстро положить ребёнка на крыльцо, стукнуть в окно и бежать без оглядки. Может, придёт хоть ещё одна электричка?
Андрейка вдруг притих — как будто что-то понял. Микола, опираясь рукой на сруб колодца, вглядывался в темноту. На изогнутых ресницах ребёнка висели две блестящие слезинки. Пухлые губки жалобно кривились.
— Заорёшь — скину в колодец, — прошипел Микола ему на ушко. — Нам нужно тихо во двор зайти…
Андрейка выгнулся назад и стал икать. Видимо, его сильно тошнило.
— Фиг с тобой, горе моё!
Микола, уже не думая о собаке, которая могла примчаться домой из леса, прямо по лужам ринулся к калитке. Открыл её на удивление легко, нащупав щеколду просунутой между дощечками рукой, влетел в дворик. Темнела дырка в высокой, крепкой конуре. Но Миколу пока никто не заметил, и он заторопился.
Наклонившись к крыльцу — склизкому, тёмному и холодному — Микола положил Андрейку к порогу. Потом спрыгнул вниз, запнулся о бочку. Грохнул валяющимся тут же цинковым тазом. Дотянулся до окна в покосившемся наличнике и три раза стукнул согнутым пальцем в стекло того окошка, где горел свет.
