— Да. За неделю до того, как мы должны были летать в Москву, захворала Отонька. Боль в животе, температура, понос. Под конец — с кровью. Она так кричала, что я чуть не сошла с ума. Всё-таки Турция, может всякая болезнь прицепиться. Я не знала, что делать, как её лечить. Лишь бы жива осталась, а о другом я и не мечтала… Сейчас мне собственное поведение кажется диким. А тогда Альбика, старшая жена, приказала мне молиться Аллаху о милости и выздоровлении ребёнка. Я так и сделала, но лучше Отоньке не становилось. У неё уже начались судороги, пошла неукротимая рвота. Когда приехал доктор, она потеряла сознание. Я г8отова была умереть сама, лишь бы спасти ребёнка. Врачи предположили наличие бактериальной дизентерии, а в таком случае возможен любой исход. На виллу приехала целая медицинская бригада. Стали делать уколы, антибиотики. Ещё что-то вводили. Я была, как в страшном сне. Мы с Альбикой стояли рядом на коленях и кланялись, кланялись, не переставая. Потом старшая жена сказала, что я, наверное, чем-то прогневала Аллаха, раз Он глух к моим мольбам…
— Ничего себе! — Никаких других слов шеф не нашёл.
— И я вспомнила. Впервые после того, как побывала тогда у Горбовского. Альбика ушла, а я этого и не заметила. Только прислушивалась, плачет доченька, или уже нет. Андрей, ты себе не представляешь, что я тогда пережила, какие обещания давала!.. Какие сулила жертвы! Потом приехал из Стамбула Руслан. Вызвал меня с женской половины и спросил, каким образом я согрешила. Альбика ему всё рассказала. И добавил, что только мое чистосердечное признание, раскаяние могут спасти малышку.
— И ты призналась?
— А что мне было делать? Какая мать выдержала бы всё это? Я попросила не судить меня строго, и всё рассказала. Добавила и то, что речь шла о твоей свободе и жизни. Хорошо, что мы были одни. Кроме Падчаха, ужасного признания никто не слышал. Руслан сразу же объявил мне о предстоящем разводе. И о том, что Оту оставит у себя в доме. Положенную по брачному контракту долю я получу в любом случае, но отныне между нами всё кончено. Самое главное, как только я призналась Падчаху в своём проступке, и он объявил решение, в саду появилась Альбика. Она крикнула, что девочке лучше. Она перестала плакать и заснула.
— Невероятно! — воскликнул Озирский. — Отка поправилась?
— Она ещё слабенькая, конечно, но опасности для жизни уже нет. Температура упала через несколько часов после того, как я призналась. И больше не поднялась. Всё так и было, Андрей, я не преувеличиваю. Если бы я начала изворачиваться, могла бы доченьку потерять. У неё уже глазки закатывались. Доктор, который вообще ничего не знал, сказал, что это — чудо! Он ожидал другого исхода. Ну, ты понимаешь…
— Может быть, лечение сыграло свою роль? — предположил Озирский.
— Не знаю. Только без признания, без раскаяния было не обойтись. Когда я улетала, прощалась с Отонькой, она уже улыбалась. И я знала — дочка будет жить. Конечно, она быстро уставала, всё время хотела спать. Но это же понятно… И я подумала — пусть она называет матерью Альбику, если я того не достойна. Теперь ей нужно будет долго наблюдаться у доктора.
— Значит, тебе карантин надо выдерживать, — неожиданно сказал Озирский. — Ладно, что Андрейка пропал, а то заразила бы мне его за милую душу! А что касается Отки… Южная страна, экзотически микроорганизмы. Наверное, накормили её чем-то неподходящим. Или вода недостаточно очищена. Впрочем, когда умирает дочь, матери не до подобных размышлений…
Андрей снял пиджак, жилетку, отколол от галстука булавку с зелёным янтарём. Из манжет вытащил такие же запонки, отстегнул часы «Ролекс».
— Иди спать, Оксана. Постели себе сама. Где бельё лежит, ты знаешь. И диванчик там удобный. Мы с тобой обо всём договорились. Попробую увидеться с Падчахом, хотя ничего не гарантирую. Да, ещё! Если будешь на Звенигородке искать Андрейкины «прыгунки», то я их снял и положил в чулан. Сынуля весь в меня — обожает тренажёры. Ладно, иди, спи. Если станет тошно, прими снотворное. У нас завтра тяжёлый день. Потом, помимо маньяков, будем заниматься сбежавшим Матвиенко. Конечно, упустили целые сутки. И он, наверное, успел уйти. До украинской границы не так уж далеко. В России он, конечно, не задержался. А с «незалэжной» его достать — проблема из проблем. Не верю я в то, что с младенцем он расправился. Бросил где-нибудь. Только почему нет никаких известий?…
Я сидела за кофейным столиком, уставленным чашками. Озирский собрал их на поднос, поставил в мойку.
— Да не Божья кара болезнь Октябрины, — сказал он, подставляя чашки под кран. — Не думай об этом. Обыкновенная зараза, от которой никто не застрахован. Не может быть Аллах столь мелочен. Спи.
— Спокойной ночи.
Я почувствовала некоторое облегчение. Но плакать мне хотелось и тогда, и после.
