Тогда, прошлой осенью, Андрей был арестован по обвинению в покушении на милицейского генерала Антона Ронина. Саша Николаев, мой давний друг, от которого я не ожидала подвоха, пригласил меня на Литейный. Генерал Захар Горбовский якобы хотел кое-что уточнить. Я согласилась встретиться с ним, думая, что помогу этим Андрею. Готова была мчаться не то что в Питер, а хоть на край света. И доказывать, что Андрей — не террорист, не киллер, и сам тогда уцелел лишь чудом.
Николаев встретил меня на вокзале. Помню, что шёл проливной дождь. В лужах плавали жёлтые листья. Я помнила, что Озирский говорил мне раньше о Ронине. Да, хотел расправиться с ним, свести счёты за октябрь девяносто третьего. И просил меня помочь ему в этом деликатном деле.
Я отказалась, уехала во Владивосток для «погружения» в банду Никиты Ковьяра. И мне казалось, что всё уже в прошлом. Машина Ронина действительно взорвалась, но мы с Андреем отношения к этому не имели. И уж никогда бы я не подумала, что Николаев попросит меня дать показания против Озирского, нашего общего шефа.
— Мы с Сашей приехали в Главк одиннадцатого октября, — говорила я Андрею. — Я сама его торопила. Думала, что мои показания помогут тебе. А оказалось, что Николаев хотел тебя утопить…
Мы с шефом пили кофе в офисе, на Каширке. Там было пусто — только у дверей дежурил полусонный охранник.
— Я не хотела рассказывать тебе ту историю. И это было легко — мы ведь подолгу не виделись, — пояснила я. — Ты очень расстроился? Ведь разобрались же и освободили. Правда, всё это время я считала, что в таком исходе есть и моя заслуга. Пусть маленькая, но есть.
— Мне Сысоич в лицах передал тот допрос, — сообщил шеф, затягиваясь сигаретой. — Так что я давно всё знал. Конечно, генерал мог о чём-то и умолчать. Только не понимаю, почему ты об этом вспомнила? Я ведь спрашивал о причине развода с Падчахом. Это между собой как-то связано?
— Напрямую, — ответила я. шеф даже вздрогнул.
— Каким образом? — Он сделал свои огромные глаза её больше.
— Захар Сысоевич сомневался в твоих дурных намерениях относительно Ронина. Я это заметила. Он к тебе прекрасно относился. Переживал, всё время тёр сердце. И глаза у него такие несчастные были. Как будто он мысленно просил сказать что-то хорошее о тебе…
— Горбовского той же ночью увезли в госпиталь с обширным инфарктом. И с трудом спасли, — подтвердил Андрей. — Теперь-то всё нормально. Полгода прошло, особых осложнений нет. Сысоич вышел на работу, так что тут всё о’кей. Так почему же допрос послужил причиной вашего развода? Какое отношение к этому делу имел Падчах?
— Никакого. Николаев потребовал, чтобы я поклялась Аллахом…
— В чём? — удивлённо перебил шеф. — Ах, да, ты же приняла ислам.
— В том, что ты не посылал меня убивать Ронина или как-то по-другому ему вредить, — пояснила я. — Это было очень важно, и для Горбовского тоже. Николаев уверял генерала, что ты ему поручал то же самое. Сам понимаешь,
— И ты отказалась? — дрогнувшим голосом спросил Андрей.
— Да. Я отказалась под протокол, подписала каждую страницу. Но Николаеву этого показалось мало. Он попросил генерала взять с меня клятву на Священном Писании. В моём случае, на Коране. Но, раз Корана не было, Саша сказал, чтобы я поклялась Аллахом…
— В том, что я не посылал тебя с заданием к Ронину?
— Вот именно.
— И ты поклялась?
— Да. Горбовский очень обрадовался. Николаев стоял, как оплёванный. Я дала ложные показания, совершила преступление. Конечно, это плохо. Но неужели я могла допустить, чтобы тебя надолго посадили? А вдруг расстреляли бы?…
— Ну, это вряд ли, — усомнился шеф. — Правда, умри Ронин, я бы сам пулю в висок пустил. Там ведь ещё двое моих людей погибли, отличные ребята. А за помощь спасибо, Ксюша. Я всегда знал, что могу на тебя положиться.
Андрей выпустил из носа кольца дыма, похлопал меня по плечу. Я поёжилась, как от холода.
— Захар мне об этом не говорил. Но теперь я знаю, как было дело. Сашок сам предстал лжесвидетелем. Он без боя не сдаётся. Я эту черту у него приметил ещё в подпольной секции карате. И, значит, пошёл ва-банк…
— Да, он потребовал, чтобы я поклялась Аллахом. Сказал генералу: «Оксана приняла ислам. Ни один мусульманин не сможет солгать, призвав в свидетели Аллаха». У Захара Сысоича глаза на лоб полезли. Я поняла — если не поклянусь, он ни в чём мне не поверит. По крайней мере, горчинка останется. А, значит, и тебе будет хуже.
— Значит, ты поклялась, — подытожил Озирский. — Это ведь действительно серьёзно, если ты мусульманка. У нас «ей-богу» говорят и врут, а там так нельзя.
