И вот одним дождливым серым утром, когда она, подавляя позывы рвоты, вытащила деревянную толкушку из хлюпающего чугуна, что-то вдруг с ней произошло. Кто-то внутри, и, как показалось в тот момент, это была не сама Василиса, этот кто-то заставил девочку встать на колени перед чаном с отвратительной биомассой и практически по локоть засунуть руку в теплое, вязкое, пахнущее всем по чуть-чуть пюре.
«А теперь ешь», – услышала Василиса.
Нет! Пока это был даже не голос, а скорее мысль.
И тут, поражаясь самой себе, Василиса вытянула руку из чугуна, зажав в кулаке столько месива, сколько могла зачерпнуть, поднесла к губам, со слезами на глазах отправила все это в рот и погрузила руку в чугун за следующей пригоршней варева.
Таким образом Василиса опустошила треть чугуна, остановившись только тогда, когда запихивать в себя поросячье месиво больше не было никакой возможности, не навредив целостности своего желудка.
Поросенок в тот день по правилам какой-то забытой диеты остался слегка голодным и весь день укоризненно повизгивал до самого ужина, пока не получил полную порцию.
Василиса тряхнула головой, сбрасывая с себя пелену воспоминаний.
Самойлов Эдуард Владимирович… Может ли этот человек быть тем, кто написал сообщение с телефона убитого профессора Эрстмана? Может ли он быть как-то связанным с теми психами, о которых говорил Рэм Константинович? Зачем он был в клинике? Почему мне кажется, что я встречалась с ним когда-то? Кто он вообще?
– Ну, Эдуард, – проговорила девушка, вглядываясь в фотографии на экране, – займемся тобой подробнее.
«Давай сначала пробей его по друзьям в соцсетях».
Боже, какой бардак!
Ей все же удалось вывести меня из себя!
Ей, как обычно, удалось это сделать, и поэтому в моем фотоаппарате только половина тех изображений, что мне были нужны, а к стулу привязан просто человекоподобный кусок кровоточащего мяса.
Брызги крови разлетались, словно полчища мух с потревоженного трупа, но теперь, когда они уселись по стенам гаража, это больше напоминало звездное небо на негативе фотографии – тысячи тысяч разнообразных темных точек, причудливо толкущихся на светлой поверхности. Невероятно красиво и завораживающе.
Однако теперь придется все это отмывать, заливать перекисью водорода и парочкой специальных средств, чтобы невозможно было определить эти пятна при экспертизе. А может быть, и снова перекрашивать гараж. Линолеум теперь нужно куда-то увозить!
Ну что же, вот так постоянно! Ну почему с тобой так трудно, Ева?
Мы с Евой были знакомы давно, и, как это ни иронично звучит, она у меня была первой настоящей женщиной. Конечно, не в том плане, что до нее у меня никого не было… Были, конечно, но таких ярких, выворачивающих наизнанку ощущений мне испытывать еще не приходилось.
Ева была моим мифическим животным, моим единорогом, моим грифоном, моим белым китом. И хотя долго охотиться за ней не пришлось, я рассматриваю случай с Евой как самый неудачный из всего множества случаев моей охоты.
Мне не нужно было ничего придумывать, ничего разыгрывать, ничего подготавливать. Немного самой обыкновенной слежки, и вот мы как бы случайно столкнулись на автобусной остановке недалеко от выхода из метро.
Она шла к себе домой, а в моих руках были пакеты из «Магнита» и предложение подбросить ее по старой памяти до дома, так как «все равно по пути».
После небольшого неловкого разговора, который длился около пяти минут, нескольких хороших шуток с моей стороны, пары милых улыбок с ее, и застарелая кровяная короста, покрывавшая рану наших отношений, с трудом, но все же отвалилась. Под ней, конечно, был виден шрам, который никоим образом не украшал нас обоих, но все же боли уже не было, и, возможно, через некоторое время мы бы уже с юмором рассказывали о том, как и где умудрились получить эту душевную рану, как иногда некоторые «храбрецы» рассказывают, как они каким-нибудь необычным образом заработали перелом или пару серьезных шишек.
Мы сели в мой Ford Galaxy, который до этого был приведен в идеальный вид. Он был вымыт изнутри и снаружи, по салону несколько раз прошлись пылесосом и тряпкой, на заднем сиденье для отвлечения внимания был брошен розовый детский рюкзачок, на панели оставлена пара веселых плюшевых игрушек. Все говорило о простом счастье, семье и добром достатке.
– У тебя есть дети? – спрашивает Ева.
– Да, – отвечаю я, вскользь бросая взгляд на ее левую мочку уха с изумрудной сережкой, небольшую прядь волос, упавшую на шею, белую ароматную кожу, от которой тянет свежим цветочным запахом и под которой бьется сонная артерия. – А у тебя?
– Нет, – отвечает Ева.
Я завожу двигатель и тянусь к рычагу коробки передач, что находится прямо у самых колен Евы.
Шокер в прошлый раз меня подвел, потому теперь более предпочтительный способ – быстрым ударом вколоть наркотик в соблазнительное бедро, выглядывающее из-под черной, слегка задравшейся юбки, потом окунуться на пять-десять секунд в шок и непонимание в ее глазах и пережить секунд тридцать отчаянного сопротивления и попыток выбраться из машины.
