И выступал вперед новый деревянный лист и пел голос предка, Руслану о том, как осевшие на своих землях русичи, защищали ее из года в год, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, а кругом земли русской кружило зло, кружили дасуни, демоны и наползали на нее, точно саранча, все пожирающие и извращающие народы, там были племена готов, ромеев, гуннов, греков, варяг. И с деревянных листьев книги, внезапно потекли крупные капли крови, они стали проступать из букв, и, стекая по деревянной ее поверхности, принялись капать на сцену, наполняя ее кровью погибших прародителей, ибо издревле «руки наши утруждены не от плуга, а от тяжелых мечей», — пел предок. Потому как выше жизни своей ставили славяне — Славу и Волю, Землю и Богов! А кровь предков, пролитая за славу и волю, за землю и Богов, уже переполнила сцену и двумя тонкими ручейками сочилась с нее и капала прямо в голубо-белый кисель, что парил возле подмостков. И видел Руслан, как голубо-белый дым, стал постепенно менять цвет и превращаться в бледно-красноватый.
Лист, залитый кровавыми слезами отступил назад, а на смену ему вышел другой, он был наполовину обломанным, с обрезанными, словно ножом краями, и предок человека, голосом полным дрожащего торжества, запел, желая каждым словом, каждым вздохом оправдать веру предков, желая поведать ему Руслану, что Боги Света никогда не брали в подношения жизни: ни людские, ни животных, ни птиц, ни рыб. Жертвовали Богам русичи лишь от труда своего и приносили они в дар лишь плоды, цветы, зерна, питную сурью, мед. А греки и варяги, кои и убивали и приносили своим Богам людские жертвы, сказывали про русичей, что они — людоеды… но то была ложь…потому, как славяне имели иные обычаи: «… тот же, кто хочет победить другого, — пел голос предка, — говорит о нем злое, и тот глупец, кто не борется с этим, потому что и другие это начнут говорить…» И видел Руслан, как по листу, сломанному злобной рукой или ногой, прямо из букв, потекли крупные, стеклянные слезы. Они также, как до этого кровь, стекали с листа на сцену, и, наполняя ее своей прозрачной чистотой, смешивались с кровью вольных предков, что еще была на подмостках. И чувствовал человек, что внутри него заплакала его душа, такими же серебристыми слезами, смывая с себя всю черноту и злобу, и понимал теперь он, как возникла и от кого пришла та злобная ложь, исковеркавшая ведическую веру… все от тех же греков и варяг. Слезы, падающие с листка окрасились в розоватый цвет, и этот розоватый ручеек скатился вниз с подмостков, будто маленький водопад, туда… вниз… в бледно-красноватое марево.
Дым стал густеть, подниматься снизу, наступать с боков на сцену, и мужчина увидел ступивший вперед последний лист деревянной книги, и услышал затихающий, угасающий, умирающий голос предка, допевшего слова сказа:
Красноватый дым стал сгущаться, он стал плотнеть, и вот уже пропала сцена, исчезло препятствие, отделяющее Руслана от театральных подмостков, а вокруг опять появилось плотное кисельное молоко. Хотя теперь это было уже не молоко, потому как кисель был не белого цвета, а розоватого, но вязкость его, густая клейкасть, снова сковывала дыхание, отчего пришлось дышать не носом, а ртом. Еще мгновение и кисель заполнил не только булькающие легкие, но и весь рот… и нет сил, нет никакой мочи избавиться от этой тягучей, липкой массы… и нет сил, нет никакой мочи сомкнуть губы, закрыть рот, вздохнуть.
