И вот каждую ночь – словесный понос. Где родился, из каких приютов сбежал, чем промышлял, каких баб перетрахал, сколько раз выходил сухим из воды. Ладно, говорил я себе, пускай травит. Я, может, рожей и не вышел, но как-то, знаешь, не хочется, чтобы мне ее попортили.
По его словам, он грабанул две сотни домов, даже больше. Я не очень-то в это верил – да он бы взлетел под потолок, если бы рядом кто-то пернул, хотя он клялся и божился. Но вот что я тебе, Ред, скажу. Многие, сам знаешь, задним умом крепки, куда там, но я отлично помню – еще до того, как я про этого тренера по гольфу, Квентина, услышал, – я, помню, подумал: если б Эл Блэтч залез в
Кой-кого ему таки пришлось убрать. Не вовремя шум подняли. Так он говорил. И я ему поверил. На него глянешь – поверишь. Дерганый, как хрен! Точнее не скажешь. Такой может пришить человека за милую душу.
Раз ночью я его спрашиваю, чтобы разговор поддержать: „Ну, и кого же ты пришил?“ Так, смехом. Он весь расплылся и говорит: „В Мэне тип один сидит за двойное убийство, а это я их. Жену этого типа, который сел, и ее дружка. Я тихо залез в дом, а дружок ее поднял шум, понимаешь?“
Я уже не помню, упоминал он фамилию этой женщины или нет, – продолжал Томми. – Может, и упоминал. Но что такое Дюфрен в Новой Англии? Все равно что Смит или Джойс на Среднем Западе. У нас „лягушек“[4] этих пруд пруди. Дюфрен, Лавек, Улетт, Полен… поди запомни! Но как звали ее дружка, он мне сказал. Гленн Квентин. И денежки у этого сукиного сына, тренера по гольфу, водились немалые. Эл подозревал, что у него дома может быть тысчонок пять, по тем временам приличные бабки. „И когда же это случилось?“ – спрашиваю. „После войны, – говорит. – Сразу после войны“.
Короче, залез он в дом, – рассказывал Томми, – а эта парочка проснулась, и от парня можно было ждать любых неприятностей. Так, во всяком случае, подумал Эл. А я думаю, этот парень просто всхрапнул во сне. Короче, по словам Эла, он отправил на тот свет Квентина и жену этого адвоката, местной шишки, которого в результате еще и закатали в Шоушенк. Тут он заржал как лошадь. В общем, Ред, мне, считай, крупно повезло, что я оттуда ноги унес».
Надеюсь, теперь вы понимаете, почему после того, что Энди услышал от Томми Уильямса, он малость приторчал и сразу потребовал свидания с начальником тюрьмы. Четыре года назад, когда Томми оказался в одной камере с Элвудом Блэтчем, тот отбывал срок от шести до двенадцати. В шестьдесят третьем, когда Энди услышал эту историю, Эл Блэтч свое досиживал… если не отсидел. Вот Энди и чувствовал себя так, будто его насадили на вилку и поджаривают на медленном огне – один зубец разбередил надежду, что Блэтча еще не выпустили, другой ее убивал: поздно, теперь его ищи-свищи.
В рассказе Томми были свои неточности, но разве в жизни их не бывает? Блэтч сказал ему, что за решетку отправили адвоката, местную шишку, а Энди был служащим банка, но вообще-то это такие профессии, которые человек необразованный может легко спутать. К тому же, не стоит забывать, прошло как-никак двенадцать лет с тех пор, как Блэтч читал в газетах о процессе. Еще он говорил Томми, что украл тысячу с лишним долларов из сундука, стоявшего в стенном шкафу, полиция же, как известно, заявила на суде, что не было никаких следов ограбления. На этот счет у меня есть свои предположения. Начать с того, что никто не может знать, были в сундучке деньги или не были, если их владелец мертв, а свидетелей не осталось. Второе: кто поручится, что Блэтч не наврал? Кому охота признаваться, что он порешил двух человек ни за понюх табаку? Третье: возможно, следы ограбления
Из этих трех предположений я склоняюсь ко второму. Видал я в Шоушенке таких Элвудов Блэтчей с глазами безумцев и пальцем на курке. Эти типы будут вам рассказывать, как между делом они притырили алмаз из королевской короны, а потом выясняется, что они попались на часах-штамповке за два доллара.
