Четыре сезона в Японии полностью

Подавшись на сиденье назад, Аяко поглядела в окно на усыпанное звездами небо. Что еще она может поведать мальчишке? О чем эта история на самом деле? Быть может, стоило бы рассказать ему, как она провела ту ночь, укрывшись под козырьком скалы от бушевавших вокруг ветров и изо всех сил стараясь не заснуть, не впасть в беспамятство. Боясь угаснуть во сне и превратиться в очередную замерзшую тушку, принесенную, как и все прочие, в жертву Горе Смерти. Как она бодрствовала там, на горе, в полном одиночестве, зная, что обязательно должна двигаться. Она хорошо знала опасности такой ночевки, однако сильный шторм вынудил ее сделать остановку.

Там, на склоне горы, Аяко явились муж и сын. И велели ей продолжать идти. Велели выжить. И именно это придало ей сил, чтобы сползать с горы на четвереньках. Но ни одной живой душе она об этом не рассказывала. Аяко понимала, что если она скажет кому-то, что видела на горе призраков, это наверняка спишут на галлюцинации, возникшие из-за ее физического состояния. Но Аяко знала, что они были совершенно реальными. Что это было нечто гораздо большее, чем просто видения. И для нее это было очень важно – то, что они есть где-то там. Она действительно их видела, и они велели ей не сдаваться. Убедили ее бороться за жизнь.

Наконец за стол, сконфуженно улыбаясь, вернулся Кё, и Аяко продолжила:

– Не буду слишком надолго растягивать рассказ, поскольку ты и так в курсе, чем все закончилось. Ведь сейчас я сижу и разговариваю с тобою, верно? Так что ты знаешь: с горы я все-таки спустилась. Но некоторые подробности четко отпечатались у меня в мозгу. Я хорошо помню, как сидела скрючившись под навесом, стараясь не заснуть. Помню, как закончилась буря и внезапно вокруг меня воцарилась тихая неподвижная ночь. Я помню, как глядела в черное, глубокое ночное небо и вдруг почувствовала то, чего не было во мне уже давно: что я хочу жить. Оказавшись на волосок от гибели, я внезапно осознала, что еще не готова умирать. Я испытала благоговейный трепет и удивление перед тем миром, в котором мы существуем. Я поняла, насколько невероятно само наше существование. Насколько зыбка возможность нашего бытия. И сколь невелик тот шанс, что мы сумели выжить как биологический вид на этой крошечной планете. Меня охватило желание идти вперед – и испытать на своем веку еще много такого, что мы обобщенно называем «жизнь». Меня с величайшей ясностью вдруг осенило, насколько человеческая жизнь важна и драгоценна.

И я принялась бороться со своим телом. Оно призывало меня лечь и заснуть, но я прекрасно знала, что если это сделаю, то больше не проснусь. И я начала ставить перед собой крохотные цели. Я знала, что должна спуститься с горы, и это будет немыслимо долгий путь. Но я просто сказала себе: «Послушай, все, что надо сейчас сделать, – это встать на четвереньки. Только это, больше ничего». И я заставила себя принять это положение. Но как только я это сделала, то сказала себе: «Вот и отлично! А теперь доберись-ка до того большого камня. Всего лишь до камня. Ты сможешь!» И я доползла до него. А как только оказалась у камня, поставила перед собой новую, такую же маленькую цель.

Так я и передвигалась в полнейшей тишине звездной ночи – потихоньку, по чуть-чуть сползая с горы под луной, не давая себе ни капли передышки. Я понимала, что должна спуститься как можно ближе к подножию горы, если хочу вернуться домой живой, и что я не могу надеяться на то, что кто-то придет меня спасать. Утром поднялось солнце, и от этого все стало только хуже. Оно стало просто жарить меня на камнях. Запас воды иссяк, рюкзак я бросила, и у меня не было никакой горелки, чтобы растопить лед для питья. Тело казалось перегретым, раскаленным, но я знала, что это всего лишь реакция на экстремальные условия. Я изо всех сил сопротивлялась подспудному желанию скинуть с себя одежду, хорошо зная, что стоит снять хотя бы куртку – и я труп. Все, что было мне необходимо, – как можно скорее спуститься. Время мое было на исходе. Каждая потерянная впустую секунда приближала к смерти.

Но по мере того, как я сползала вниз, я все острее сознавала, насколько меня мучит жажда. Единственное, о чем я способна была думать, – это вода. Я даже как сумасшедшая расхохоталась при мысли обо всей иронии ситуации: я находилась в окружении воды, застывшей в лед, – но не могла сделать ни глотка! Язык распух и стал сухим, мне постоянно мерещилось журчание воды. Единственное, что рисовало мне воображение, – лужа. Я представляла прудик в своем саду – тот, что под японским кленом, – и воду, стекающую в бассейн по бамбуковому желобу. Я даже слышала «кап-кап-кап» и видела расходящиеся от капель круги! Это доводило до умопомрачения. Вода. Самое элементарное. То, что в повседневной жизни мы воспринимаем как само собой разумеющееся. И этого, такого элементарного, у меня не было ни капли!