Женщина потрясенно вскинула руки к лицу.
Перед ней стоял
Юноша девятнадцати лет с теми же глазами, тем же подбородком, такими же губами.
Только волосы были пострижены по новой моде – но это, несомненно, был
– Бабушка, позволь, я помогу тебе убрать?
И стоило ему заговорить, Аяко пришла в себя, словно стряхнула наваждение. Этот юноша, который идеально изъяснялся на стандартном японском языке с легким токийским налетом, был не ее Кендзи. Кендзи говорил на хиросимском диалекте.
Кендзи уже давно не было в живых.
Это был его сын.
Ее внук.
На которого она должна быть очень сердита.
– Оставь, – резко сказала она юноше, попытавшемуся собрать осколки. – Лучше просто сядь и посиди тихонько. Ты и так доставил массу беспокойств.
Кё осторожно передал уже собранные куски бабушке и сел за столик, на который та ему указала. Последние посетители покинули кафе еще до его прихода, и теперь Аяко угрюмо занялась обычной перед закрытием уборкой. К тому моменту, как она подмела оставшиеся осколки, гнев ее уже медленно бурлил, точно кипящее в кастрюле карри. Она оплошала, выпустив свои эмоции наружу, – показала, насколько волновалась за него, насколько ей это небезразлично. Так переживала, что даже разбила одну из своих любимых чашек, которой теперь придется искать замену. Её заставили вспомнить про любовь к близким и привязанность, и от этого Аяко злилась еще пуще.
Что ж, теперь она будет молчать, пока не закончит свои хлопоты.
Кё между тем безгласно наблюдал, как бабушка делает уборку.
Он заметил, как засветились радостью ее глаза, когда она его увидела. Что это было? Облегчение? Любовь? Что-то на миг отразилось в ее чертах, исчезнув так же быстро, как и появилось. И теперь он видел лишь каменное выражение лица, пока бабушка сновала по кафе, убирая чашки, блюдца, тарелки и миски, время от времени и его самого сдвигая в сторону, чтобы как следует все подмести. И в душе Кё испытывал все более растущее чувство вины и стыда от того, что заставил ее так переволноваться.
Не сказав ни слова, Аяко вышла из кафе, опустила рольставни, и Кё последовал за ней. В молчании они двинулись по улицам городка, но всякий раз, когда мимо них кто-либо проходил, этот человек здоровался с Аяко, и она вежливо ему отвечала, не обращая внимания на заинтригованные взгляды земляка, вопросительно устремленные на Кё. У Аяко явно не было желания посвящать кого-либо в подробности – она просто шла на пару шагов впереди, ведя юношу за собой. И лишь когда они стали подниматься на гору к ее дому, она наконец нарушила молчание.
– Ты абсолютно безответственный, – резко сказала она. – Никому не позвонил. Не поставил в известность.
Кё угрюмо шел рядом.
– Когда даешь слово, ты должен его держать, – продолжила она, остановившись погладить черного одноглазого кота, что пристроился посидеть на мопеде
Кё хранил молчание, давая ей выплеснуть гнев. Рано или поздно она должна была утихнуть!
Между тем они приблизились к старинной каменной ограде с калиткой посередине. Продолжая метать громы и молнии, Аяко с силой нажала на огромную ржавую железную ручку, всем телом навалилась на створку, и та под завывание петель наконец распахнулась. Вдвоем они прошли в закрытый со всех сторон сад, что окружал, вплотную подступая к стенам, небольшой и очень красивый деревянный домик в традиционном японском стиле с новенькой, блестящей черепичной кровлей.
Наконец они ступили на гэнкан, оказавшись в приятной прохладе дома. Аяко посмотрела юноше в глаза и строго вопросила:
– Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание?
Помолчав, Кё склонился в низком поклоне:
– Я глубоко извиняюсь, бабушка. Такого больше не повторится.
– Еще бы это повторилось! – мигом парировала Аяко, ткнув его пальцем в грудь. –
– Да, бабушка.
– Хорошо. А теперь позвони матери.
– Да, бабушка, я только заряжу телефон.
– Зарядишь телефон? Не валяй дурака – воспользуйся домашним.
– Мне нужно проверить, нет ли там сообщений. Мама могла послать мне что-то по «Линии».
– Вот непутевый! – покачала головой Аяко. – Делай как знаешь, но, ежели не хочешь неприятностей, советую связаться с ней в ближайшие пять минут.
Кё зашел в небольшую застеленную татами комнатку, которую временно должен был считать своей. Опустил на пол рюкзак. На стене в углу краем глаза заметил висящий свиток.
И когда он стал шарить в рюкзаке в поисках зарядки к телефону, то обнаружил, что конверт с деньгами исчез.
Всю оставшуюся весну они друг с другом, считай, не разговаривали.
