Странствуя в одиночестве, я предпочитаю не беспокоить людей своим визитом, а спать в лесу или, например, в парке. Но в чужом городе в выходной или праздничный день с мириадами шумных граждан, слоняющихся повсюду, этот вариант отпадает. Современный автостопщик, не имея контактов в населённом пункте, куда его завела дорога, окунается в интернет, поминая слово "каучсёрфинг", а я направлялся на кладбище - тихое и безлюдное место с массой закоулков, где можно прекрасно задрыхнуть на тропинке без опаски, что об меня кто-нибудь споткнётся. А коли всё-таки споткнётся, сам виноват, незачем по погосту ночами лазать, там люди отдыхают.
Если же вопрос ночёвки выпадал на будни, было легко притулиться где угодно. Так, в весеннем Мурманске, я жил прямо на Зелёном Мысе - сопке, возвышающейся над столицей Заполярья. Засев за оградой метеостанции, в пяти минутах ходьбы от "Алёши", мемориала советским защитникам, я три дня жёг в костре столбы от станционного забора, валявшиеся рядом, согреваясь в анемичном тумане полярного дня. Правда, раз попалось бревно, вымазанное гудроном, которое дало такой столб дыма, что на метеоплощадку выскочил сотрудник, активно дискутируя по телефону. Видимо, из города звонили, предполагая пожар. В остальном, до меня никому не было дела.
Из подобных экстравагантных пристанищ вспоминается крыша остановки, бетонного образчика советского зодчества под Керчью - покинув город в сумерках, я изрядно прошагал, надеясь выйти из обжитой черты и завалиться в тихом месте. У скитаний без палатки есть два минуса: если ночью польёт дождь, придётся надевать ветровку, напяливать непроницаемую накидку на рюкзак и, сев на него, ждать, когда хляби уймутся (или ничего не предпринимать. В конце концов, как писал странник Алексей Неугодов: со временем, мол, начинаешь понимать разницу между спальником, мокрым насквозь, и спальником, полным воды), и ещё, ложась спать в границах цивилизации, рискуешь проснуться от того, что твоё лицо облизывает собака. Но это ничего: минута паники, зато умываться не надо. А перед сном можно любоваться звёздами и светляками, порхающими вокруг, и не надо покупать палатку. Под Керчью же нашлась чудесная остановка с тёплой гудроновой крышей, на которую смог бы забраться любой ребёнок и даже я с громоздким рюкзаком. Машины окатывали светом фар, но мчали дальше.
Конечно, лежанка с нодьями в морозном лесу тоже была весьма необычна. Кстати, подвозивший меня потом дальнобойщик рассказал, что стоял в ту ночь в пяти километрах к востоку и зафиксировал на термометре сорок два градуса, а увидев меня на трассе, думал, будто я китаец. В этом меня ещё не обвиняли. Удивлённый, я посмотрел в зеркало и обнаружил, что кожа на участках от уголков глаз к вискам, не закрытая шарфом-шапкой-капюшоном, отчётливо покраснела и явно была обморожена... Но самым уютным из странных прибежищ, где хорошо отдыхалось, была ленинская комната маяка в посёлке Кашкаранцы на берегу Белого моря, куда нас с напарником радушно водворил его тёзка смотритель Сергей. Целая стена в оной комнате была увешана почётными грамотами победителям социалистических соревнований, начиная с тысяча девятьсот лохматого года.
К кашкаранскому маяку относилась не только башня с поразительно тусклой лампой наверху, но и прилегающий городок для персонала - раскрашенные в яркие цвета домики с новенькими пожарными щитами - он смотрелся вопиюще состоятельно на фоне обнищалого, обезлюдевшего села с мрачными перекошенными избами. Причиной контраста являлся тот факт, что населённый пункт был включён в Терский район, а маяк находился на обеспечении Архангельска - триста километров морем и полторы тысячи по суше. В селе росла стела со списком жителей, погибших в Отечественную, который почти весь состоял из перечисления людей двух фамилий: к одной из них принадлежал маячник, принимавший нас в гостях в Кашкаранцах, а ко второй - его друг Макс, с которым мы свели знакомство раньше, и началось оно презанятно, с фразы "Пустите их помыться!".
