Разумеется, эта версия никого не устроила. Я ещё попытался вернуться в тамбур, но вскоре был обнаружен и представлен пред очи начальника поезда, дородной женщины с крашеными кудрями. В бригадирском купе собрались несколько человек, включая усатого дылду в спортивном костюме (как теперь понимаю, электромеханика), и все бойко лопотали на украинском, который я и в среднем темпе понимал с пятого на десятое, но идентифицировав меня как россиянина, перешли на родную речь. Выяснив, откуда я взялся, начальник пообещала сообщить милиции в Лозовой, после чего дылда проводил в соседнее купе, в котором громоздилась пирамида каких-то упаковок, и предупредив, чтоб я ничего не трогал, ушёл, напоследок отвесив подзатыльник. Но я не огорчился: остановка планировалась аж через три часа, а в юности казалось, что двести километров в обмен на лёгкую затычину - неплохой бартер. Так что, довольный жизнью, я примостился за большой коробкой у окна и задремал. Проснулся на станции и, слабо соображая спросонок, пытался понять, почему в коридоре говорят о Харькове, но затем, присмотревшись к вокзальному пейзажу, раскумекал: да мы ведь стоим в Харькове! Что за притча, ведь от Лозовой это свыше часа езды?.. Ничего не поняв, я решил оставить всё как есть и опять провалился в сон. Пробудился от громкой ругани - на пороге сквернословил дылда, и хотя в переводе я не нуждался, причины припадка раздражения не постигал. Прибежала толстуха-начальница, посмотрела на меня и тоже забранилась, потом позвала коллегу и принялась активно что-то обсуждать. Началась непонятная суета: народ забегал туда-сюда, меня вывели из купе и потащили в тамбур, но оттуда выскочил новый проводник, что-то крикнул, и мы всей ватагой устремились в обратном направлении. Вернувшись в купе, электрик взялся спешно переставлять коробки, освобождая место возле нижней полки, на которое уселся я - прямо на пол, бригадирша убедительно наказала сидеть тихо и не шуметь, после чего проводники дружно забаррикадировали угол ящиками, скрыв меня от глаз.
Сидя в потёмках картонного чулана и прислушиваясь к внешнему миру, я догадался, что мы на границе - по вагону ходили люди, что-то спрашивали с требовательными интонациями, чем-то лязгали, потом рядом раздался голос начальницы, шум отъехавшей двери и звук шагов. В купе вошли двое, потоптались, переговариваясь и вернулись в коридор. Я сидел тихо, как мышка, уразумев, что в рейсе проводники, похоже, тривиально запамятовали про меня, а вспомнили, когда пограничники уже шли по составу, вот и спрятали зайца как контрабанду. Причём, как выяснилось, это была российская таможня, то есть проверка на земле братского народа прошла по-родственному небрежно.
Позже, заимев собственный опыт работы, я убедился, что совершать несуразные оплошности - неотъемлемое право железнодорожника, данное ему сумасшедшим графиком, невыполнимыми инструкциями и привычкой к форс-мажорам. Есть три типичные ошибки, которые совершает каждый проводник, откатавший пару лет - надорвать билет пассажира на обратный поезд, проспать или перепутать станцию, на которой нужно было высадить человека, и, напротив, разбудить того задолго до нужного времени. Как-то я растолкал мирно дрыхнувшего командировочного за четыре часа до срока, но напарница переплюнула мой рекорд, растормошив женщину за девять часов. А проспал я не просто станцию, а конечную на маршруте "Москва-Псков", не разбудив никого. Очнулся лишь после прибытия, в ужасе, но вагон был пуст - приезжие как-то выгрузились сами, что характерно, собрав бельё, положив на столы деньги за чай (сам я остался многим должен) и не захватив на память ни единого подстаканника. Псковичи как пассажиры здорово контрастируют с созвучными им москвичами, за что выношу благодарность жителям города.
Хотя сам Псков мне не понравился - пыльный и скучный, он был подобен любому из многих городков с налётом провинциальности, существующих словно вне времени и пространства. Таковы же, например, Выборг и Тобольск: сначала была крепость, потом вокруг нарос город и превратил её в памятник, но всё, что наросло, осталось тем же, пусть и продолжает расширяться. Хоть сейчас ссылай туда декабристов и колокола - город примет и похоронит, а рядом водрузит позолоченное надгробие бандиту из девяностых, как стало с могилой Кюхельбекера на Завальном кладбище. Помимо памятников браткам, из тобольской почвы тянулись черёмуховые деревья, усеянные сочными ягодами и легионом жирных клопов. К счастью, у меня, в отличие от Вильгельма Карловича, был выбор, и я бежал оттуда. Но в Псков возвращался до тех пор, пока не уволился, оставив другим проводникам разбираться с тем, что превращает службу на железке в недоразумение.
