А потом походникам из столицы, регулярно будут поминать: "А, москвичи! Ходили тут двое по заливу. Съедены...". В такие эпизоды остро чувствуешь ответственность за репутацию малой родины, и без того всеми нелюбимой и проклинаемой. Начиная практиковать автостоп, я каждый раз с замиранием сердца ждал вопроса водителя: ты, мол, откуда? И со вздохом отвечал: из Москвы, мол. И тут начиналось: из Москвы-ы-ы! Вот, дескать, москвичи всё скупили, всё продали, всё пожрали!.. Единожды я сталкивался с реакцией собеседника, подобной моей - пермский водила, у которого я полюбопытствовал о месте работы, тяжело вздохнул: "Нас никто не любит...". "Гаишник?" - предположил я. "Хуже, - заинтриговал тот, - фээсбэшник." Я не нашёлся, чем его утешить. Что же касается московской темы, со временем удалось найти ответ, снимающий претензии к уроженцам столицы: я принимался объяснять, что москвичей, по сути, не существует. Ведь кто такой настоящий москвич, петербуржец или, скажем, тоболяк? Это коренной житель, горожанин в третьем поколении, родители которого появились на свет в этом городе, и их родители тоже. А я лично не был знаком ни с одним коренным москвичом, более того, не знавал ни одного человека, которому был бы известен хоть один таковой: настоящих москвичей не бывает, а есть только краснодарцы, орловчане, туляки, чуваши, астраханцы, буряты... и все остальные, приехавшие в белокаменную, чтобы, прожив в ней месяц, именовать себя москвичами... Оппонировать критикам столицы приходилось постоянно, что было тем более тяжело, что родной город я вообще-то терпеть не могу. Но раскрыть сердце так глубоко можно было, конечно, лишь в компании с таким же аборигеном мегаполиса. Или с медведем, вздумай он покопаться в грудной клетке.
Там, на берегу, я, наконец, осознал рекомендацию "при нападении зверя притвориться мёртвым". И проникся. Дома при прочтении никак не получалось представить - разве это возможно, безмолвно лежать, когда хищник тебя обнюхивает и, может быть, для уверенности, немножко дерёт когтями? А близ Кандалакшинского залива, глядя на приближающегося косолапого, чертовски реалистично представил. И уверился - возможно. Элементарно потому, что иных вариантов нет. Вот, если не поверит - тогда появится туча вариантов, только выбирай, куда и чем ударить, пока он тебя убивает.
Но до этой части списка мы, к счастью, не дошли, даже сигналкой жахнуть не довелось - мишка повернулся и столь же неторопливо ушёл в лес. Хотя позже появился чуть дальше (или то был другой?.. Кто их, потапычей, различит!), покрутился в поле зрения, но тоже свалил. Для себя мы порешили считать, что наблюдали трёх с половиной медведей.
В дальнейшем же мы привязали к рюкзакам кружки-ложки таким образом, чтобы они звенели при ходьбе - и больше не встретили никого! Ни одного зверя, только сами ломились, как лоси, сквозь кусты, всех распугав, да глупые птицы выныривали из-под ног и с воплями уносились ввысь. И ещё постоянно натыкались на разнообразный помёт, свидетельствовавший, что местность всё же обитаема. Так что, по крайней мере, в сортах каках разбираться навострились, но лишь в ранневесенних сортах, когда со жратвой за Полярным кругом туговато. Не в курсе, чем мишки в то время набивали брюхо, кроме водорослей и муравьёв (разворошённые муравейники попадались часто - да разве ими наешься!), но гадили жидко. Медвежий помёт похож на коровий, только обнаруживался в таких местах, где бурёнка могла оказаться лишь при ужасном невезении.
Майская тундра тоже не щедра на угощение - за неполный месяц, из подножного корма нами были найдены щавель и прошлогодняя клюква. Зато мох произрастал в обилии, питались бы им - горя б не знали! Красный, зелёный и белый цвета стелились перед глазами немалую часть пути. Белый мох был, вероятно, лишайником, то есть скорее грибом, чем растением, но прочитал я об этом значительно позже. Видимо, именно его упоминал Варлам Шаламов в строфе:
Всюду мох, сухой, как порох,
Хрупкий ягелевый мох,
И конические горы
Вулканических эпох.
Про Колыму, конечно, писал, а не про Кольский, но похоже. Но сопки - полусферические.
Есть у Шаламова ещё подходящий стих, который часто вспоминался мне в походе:
Иду, дорогу пробивая
Во мгле, к мерцающей скале,
Кусты ольховые ломая
И пригибая их к земле.
Данная строфа может служить предисловием к первой из тех жутковатых ситуаций, рассказать о которых я собирался поначалу.
