Примерно на половине пути от Лувеньги до Умбы, мы привычным манером, с треском сучьев и звоном посуды, пробирались через бурелом звериной тропой по-над крутым скалистым обрывом, уходящим прямо в море. Хотя весна, по словам местных, выдалась тёплой, житель средней полосы вряд ли согласился бы, что десять-двенадцать градусов в майский день есть тепло. Несмотря на неласковое солнышко, едва выглядывающее из облачной серости, глаза щипало от пота, обильно выступавшего под накомарником. Мошка ещё не вошла в силу, но комары уже оклемались и вовсю искали повода познакомиться поближе. Пока мы находились в движении, старания кровососов были малозаметны, но на привале любая неплотная ткань, прикоснувшаяся к телу дольше, чем на секунду, прокусывалась, и накомарник тоже. В отношении антимоскитки у крылатых кровопийц была своя тактика, изученная мною на ночёвках в немеркнущем свете полярного дня: привлечённые теплом, насекомые садятся на сетку, перелетая с места на место в поисках точки соприкосновения, и находят её на кончике носа, если лежу на спине, или на краешке уха, если на боку. Но антимоскитка не прилегает впритирку, как заурядая ткань... до тех пор, пока на неё не взгромоздится стая комаров, общим весом притиснув сетку к коже, и несколько счастливчиков, оказавшихся в правильном секторе, дружно жалят. Привыкший спать без палатки, под небом, на Кольском полуострове я спал под комарами. Единственным спасением было завернуться в спальник с головой и слушать громогласную полифонию кровососущего племени.
Тропа была истинно звериной - проходимая, максимум, на метр с четвертью в высоту. Карлик, пожалуй, чувствовал бы себя вольготно, но для людей стандартного роста, привыкших ходить вертикально, дорога не казалась лёгкой. Надоедало постоянно нагибаться, пролезая под окосевшими стволами деревьев, перешагивать через павшие, раздвигая торчащие ветки, осторожно отгибать особо колючие и цеплючие, или тупо ломиться вперёд, пока не встретится неподатливая преграда, вынуждая совершить манёвр.
Во второй половине дня мне было не до ухищрений, накопившаяся усталость навалилась на плечи, восполнив вес рюкзака, полегчавший засчёт слопанной еды. Питья же имелось с собой не более полулитра - местность, где вкусную воду можно набрать в любом, самом непрезентабельном источнике, приучала к легкомыслию. Однако, ноша казалось неподъемной, ноги чужими, а голова - набитой комарами. Новая ветвь, перегородившая путь, была на уровне подвздошья - неприятное положение, ни перелезть, ни протиснуться, склонившись. Наступив на неё, придавил ногой, чтобы перешагнуть. В такой момент главное случайно не отпустить ветку, иначе, распрямившись, она вдарит в промежность, заставив неловко рухнуть (хорошо, если на рюкзак) или оседлать её, после чего придётся опять-таки упасть. Это напоминало переход по каменным рекам в Сейдовских горах: стоя на покатом, скользком от росы валуне, высматриваю, куда бы наступить, чтобы не навернуться, неминуемо переломав добрую половину костей; зрительно намечаю место, заношу ногу... и в этот миг из ниоткуда появившийся ветер бьёт с самой неожиданной стороны, и я бодро скачу по скальным обломкам, пытаясь удержать равновесие под весом рюкзака, неузнаваемо изменившего баланс, и чудом удержавшись от падения, встаю на новую каменюку. Судорожно выдохнув, не веря своему счастью, оборачиваюсь, чтобы поделиться историей об удаче с напарником, но вижу, как Сергей делает шаг и в ту же секунду, подстёгнутый порывом коварного ветра, лихо бежит по замшелым валунам, обалдевая от чудовищного везения.
Что на каменной реке, что в прибрежном криволесье - один крен. Следующая, напоминающая толстую лиану, ветка дерева, нависшего над обрывом, оказалась чуточку выше предыдущей, докуда задрать ногу было решительно невозможно. Сдуру я попробовал пойти напролом, отводя перекрывшую дорогу древесную лиану, не заметив, что она упиралась концом в тощую ель, будучи уже сильно отогнута. Толкнув ветвь, я только успел ощутить тугое сопротивление, как вырвавшаяся из захвата, она резко распрямилась и ударила меня под солнышко, снося с обрыва...
В голове транспарантом развернулся заголовок "Московский заплыв в Белом море".
Чувство полной потери опоры на краю скалы наполнило сердце ужасом, постыдно взвизгнув, я накренился спиной над пропастью (в которой, казалось, мог поместиться, по меньшей мере, пятиэтажный дом), беспомощно шкрябая ногами по кромке отвесной кручи, и повис. Удерживала меня та самая зловещая ветка, что спихнула с тропы - зацепившись за грузовую петлю рюкзака. Подвешенный над северным морем, ревущим внизу, я огласил лес матерными воплями так, что будь я сам на месте дерева, крепко схватившего меня за шкирку - немедля стряхнул бы грязного матершинника. Радостно понимать, что деревья более терпеливы, чем люди.
И жизнь надломится, как веха
Путей оставшихся в живых,
Не знавших поводов для смеха
Среди скитаний снеговых.
