— Я. Я беру ответственность за нас обоих, — ответил я, улыбнувшись. — Буду следить за своим братиком.
Все это получилось какой-то шуткой, но, как известно, в каждой шутке есть доля правды… и мы оба понимали, что все абсолютно серьезно.
С самого детства отец говорил нам о том, что мы должны заботиться друг о друге, о том, что мы не должны зависеть ни от кого, кроме как друг от друга. «Семья, — бывало, говорил отец, — вот что связывает людей. Вас связывает одна кровь». Однако мы с Джекобом никогда не обращали на эти слова никакого внимания. С самого детства мы не чувствовали этой особой связи, мы всегда были абсолютно разными. В школе Джекоба постоянно дразнили из-за его веса, и он часто ввязывался в драки. Я понимал, что должен был бы защищать его, но никогда не знал, как это сделать. Я был слабеньким, худым мальчиком, выглядел намного младше своих лет и совсем не умел драться. Так что, вместо того чтобы бросаться в драку и защищать брата, я стоял в стороне и наблюдал вместе с другими детьми за тем, как моего брата избивал какой-нибудь очередной мучитель. Это и стало для нас своеобразным шаблоном, моделью поведения на всю оставшуюся жизнь — когда Джекоб попадал в беду, я, по привычке чувствуя себя неспособным помочь ему, просто наблюдал за происходящим.
Я слегка хлопнул Джеба по плечу. Да, я чувствовал, что это абсолютно глупый и бесполезный жест, но мне почему-то очень захотелось выразить тот дух товарищества и близости, который вдруг появился у меня.
— Я позабочусь о тебе, — сказал я, — а ты обо мне.
Джекоб ничего не ответил. Он молча смотрел, как я открыл дверь, вытащил мешок и, перекинув его через плечо, медленно пошел к дому. Проводив меня взглядом, Джекоб завел машину и уехал.
Я тихо отрыл дверь и зашел в коридор. Мешок я положил в шкаф, в дальний угол. Свою куртку я повесил прямо над ним и немного прикрыл мешок полой.
В коридоре у нас было две двери-купе. Одна, справа, вела в столовую, вторая, слева, — в гостиную. Сейчас обе они были закрыты. Дверь в столовую вообще оставляли открытой крайне редко, пожалуй, это бывало, только когда у нас собиралась большая компания. Мы с женой всегда ели на кухне. А вот дверь в гостиную, напротив, практически всегда была открыта, за исключением времени, когда мы топили камин.
В противоположном от входной двери конце коридор разветвлялся — налево была лестница, а направо — узкий коридор. Лестница вела на второй этаж, а коридор — на кухню. Везде было темно.
Я открыл дверь в гостиную. Сара сидела на кресле у камина и читала. Она была высокой, худой женщиной с темно-русыми волосами до плеч и большими карими глазами. Я сразу заметил, что Сара немного подкрасила губы. Волосы она собрала и заколола на затылке. Подкрашенные губы и собранные волосы делали ее моложе, будто уязвимее и нежнее. Одета она была в белый махровый халат, на котором слева на груди голубыми нитками были вышиты ее инициалы. Халат скрывал ее полноту, связанную с беременностью. Когда она была так одета, казалось, что просто у нее на коленях лежит подушка. На столе рядом с креслом стояла миска с недоеденной овсяной кашей.
Она заметила, что я смотрю на тарелку, и сказала:
— Я проголодалась и не знала, когда ты вернешься.
Я подошел к Саре, чтобы поцеловать ее в лоб, но, как только я наклонился, она вдруг вскрикнула: «О!» — схватила меня за руку, положила ее себе на живот и улыбнулась.
— Чувствуешь? — спросила она.
Я кивнул. Ребенок толкался. На ощупь мне это напомнило биение сердца — два сильных и четких толчка, потом один помягче. Если честно, я ненавидел, когда Сара заставляла меня класть руку ей на живот. Мысль о том, что внутри нее живет какое-то существо и, как паразит, питается от нее и вообще живет за счет нее, у меня вызывало какое-то смешанное, скорее малоприятное чувство беспокойства. Я отдернул руку и сделал над собой усилие, чтобы улыбнуться.
— Хочешь поужинать? Я могу приготовить нам омлет.
Я покачал головой:
— Нет, я не голоден.
