Такова была пленительная внешность, в какой хотела представить администрация Киев и его окрестности своей повелительнице и гостям русским и иноземным. Но даже поверхностные наблюдатели из тех же иностранцев, не знающих жизни народа, видели под этим тонким праздничным слоем убожество и малокультурность местной жизни. Более откровенный иностранец на вопрос императрицы: «Как нравится вам народ, который вам представляли, как нравится вам Киев?» ответил: «Если сказать правду, так это незавидное место, видишь только развалины да избушки». Еще более незавидную картину разрушения и нищеты увидел бы иностранец, если бы заглянул в глубь страны, разоренной многолетними внешними и внутренними войнами. А если бы он захотел поговорить с обнищавшим народом, измученным подневольной работой на помещика, то услыхал бы, может быть, горькие жалобы на неосуществившиеся надежды. Много было пролито крови народной за освобождение от поляков, презиравших черный народ, заставлявших его работать на себя, обиравших его и оскорблявших самое дорогое для него — его религию. Была надежда на покровительство большой сильной державы, родственной по религии, по древним преданиям. Но Русское государство преследовало свои цели. Оказывая покровительство стране, связанной с ней вероисповеданием, и освобождая древнейший русский город от иноземного владычества, оно больше думало о расширении своих границ и укреплении государственного значения, чем об интересах жителей страны и города. Оно не считалось с теми особыми условиями, в которых веками жили эти люди и с которыми они сжились телом и душою. Желая слить два народа в один, русские государи подчиняли слабейший сильнейшему. Вводя разные новизны, с которыми сжились уже великороссы, они ломали живой быт малороссов, ломали его душу, особенно когда стесняли родную речь, принуждая говорить, читать и даже молиться на чужом языке. Этим они оскорбляли народ не меньше, чем оскорбляла его ненавистная ему Польша, насильственно вводившая чужую религию. Еще при Петре, в 1720 году, был издан указ, воспрещавший печатать в Украине иные книги, кроме церковных. И эти последние допускались только как перепечатки со старых изданий, причем их должно было исправлять, по образцу великорусских изданий, чтобы в них и следа не было украинского языка, «дабы никакой розни и особого наречие не было». В 1769 году Киевская лавра ходатайствовала перед синодом о разрешении напечатать украинский букварь, так как московских букварей на Украине не хотели покупать. Но синод не дал разрешения. Даже старые церковные книги украинской печати синод велел забирать из церквей и вместо них вводить книги московского письма. И все эти нововведения и стеснения отражались опять на том же черном народе, который рвался на свободу из-под гнета польских панов. Верхние слои населения так же поддались великорусской культуре, как поддавались их предки польской. Такое насилие над бытом и языком породило тяжелые недоразумения между малороссами и русским правительством, которые длились многие годы и продолжаются отчасти теперь.
Пока шло постепенное обрусение левобережной Украины и города Киева, вокруг последнего, в землях, принадлежащих Польше, как в котле, кипела и разливалась старая вражда украинцев к полякам. Когда в 1714 году русское правительство вывело за Днепр украинцев, бежавших из Правобережья, и передало их полякам, в пустовавшие земли тотчас же устремились потомки шляхтичей, выгнанных отсюда во время войны Хмельницкого. Они стали снова разводить фольварки и зазывали в них народ, обещая ему разные льготы на сроки от пятнадцати до двадцати лет. Но по мере того, как истекали сроки, возобновлялись прежние крепостные отношения между панами и хлопами. Паны снова стали злоупотреблять даровым крестьянским трудом и отягощать его разными поборами. Хлопы снова стали скрываться в степи и присоединяться там к разбойничьим шайкам, появлявшимся из окрестностей Киева, из-за Днепра и больше всего из Запорожья. Разбойников этих тогда называли гайдамаками. Они грабили панские фольварки и пользовались полным сочувствием украинского населения, считавшего их, как в былое время казаков, защитниками своей веры и прав. Жившие на правом берегу монахи, мещане и даже русские офицеры пограничных команд тоже смотрели на гайдамаков как на борцов против польского гнета, и если не помогали им, то во всяком случае не мешали.
