– Документы не всегда говорят правду. Вы, может быть, помните, в каком бою последний раз принимал участие ваш взвод?
– Не взвод. Танк. Уничтожение морского десанта.
– Ага, знаете об этом. А кто мог бы подтвердить, что вы – это именно вы, а не кто-то другой?
– Экипаж. Плютоновый Елень, сержант Саакашвили.
– А в штабе армии?
– Да, конечно!.. Генерал… Достаточно позвонить…
– Выйдите и подождите в коридоре, – приказал офицер разведки, а когда двери за Янеком закрылись, жестом остановил поручника, протянувшего руку к телефону. – Не нужно. Это тот самый парень, на которого мы писали наградной лист после боя с «Херменегильдой». Отошлем его прямо к генералу, и пусть тот делает с ним, что хочет… Нет у вас чего-либо более интересного, чем сержант без пропуска?
– Радиограмма с той стороны фронта. – Поручник подал лист бумаги с расшифрованным текстом.
– Чего же вы тянули? – буркнул с неудовольствием майор и, медленно прочитав радиограмму, спросил: – Далеко этот Кандлиц за Одрой?
– Сорок километров. Небольшой испытательный полигон среди леса, северо-восточное Берлина.
– «Йот-23» прав. Дело с этими противотанковыми снарядами чертовски важное, но пусть он будет особенно осторожен. Именно теперь, когда считанные дни отделяют нас от конца войны…
Ожидание в неуверенности – самая глупая штука на этом свете. В сложной обстановке, когда понимаешь, в чем дело, и знаешь, где враг, а где друг, – можно действовать, бороться… Но если не знаешь, то и не поймешь, что происходит.
– Прилип Янек к девушке и оторваться не может, – ворчал Елень, но никто из экипажа в это не верил. Да и сам говоривший тоже.
Чтобы быстрее шло время, они работали еще более старательно, чем при командире. Черешняк под присмотром Еленя чистил ствол пушки. Саакашвили аккуратно укладывал ключи в металлический ящик для инструментов, укрепленный на танке. Однако все думали об одном. Наконец Григорий заговорил:
– Густлик…
– Чего?
– Надо было сказать тому поручнику, что Кос не стрелял.
– А-а, черт! Я же сказал, что никто не стрелял.
– Что нам могут сделать?
– Я думаю, головы не оторвут.
– Глупо, – вмешался Томаш, не переставая двигать банником.
– Что глупо? – насторожился Елень.
– Глупо умирать в конце войны.
– А в начале умнее? – спросил Густлик.
– Тоже нет…
Минуту стояла тишина. Каждый был занят своими мыслями. Черешняк снова спросил:
– Зачем нам за реку идти? Наше ведь только досюда.
– А ты хотел бы, чтобы за тебя другие фашистов добивали? – рассердился Саакашвили.
– Если кабан в огород забрался, ты его только до межи отгонишь? – поддержал Густлик.
– До войны их трещотками пугали, – оживился Томаш, вспомнив Студзянки. – А теперь почти у каждого обрез. Выстрелит из засады – и двойная польза: картошка цела и мясо на колбасу есть…
– Могли покрышку проколоть, – прервал его Саакашвили.
– Пешком бы уже сто раз пришел. Гляди-ка, вечереет.
– Ну и что, черт возьми?
Из-за деревьев выскочил Шарик, подбежал к танкистам, заскулил.
– Что такое? – нахмурился Густлик. Он опустился на колени, заглянул под ошейник и, ничего не найдя там, начал гладить продолжавшего скулить Шарика. – Жаль, что мы его говорить не научили… Что-то случилось, ребята, с нашим командиром.
– А может, ему там весело, и он собаку отослал, – запротестовал Григорий. – Шарик бы в беде его не оставил.
После этого разговора все долго молчали, а когда заходило солнце, без единого слова поужинали, и Густлик приказал отдыхать. Опустилась ночь, между деревьями сгустилась темнота. Только на лесную полянку около танка ложился свет далеких звезд. Трое друзей сидели на броне за башней, прижавшись друг к другу, как птенцы в гнезде. Скучный Шарик лежал рядом, согревая им ноги.
– Танкисты! – услышали они тихий голос Шавелло.
– Чего? – неприветливо отозвался Густлик, а Шарик угрожающе заворчал.
– В гости вас приглашаем, познакомиться. Завтра нам вместе воевать придется.
Сержант вынырнул из темноты. Его доброе круглое лицо белело, словно полная луна. За ним маячила еще чья-то молчаливая фигура.
– Познакомимся, когда командир вернется.
– Чего это вы, как совы, нахохлились? Вам радоваться надо, что в склад попали.
– Девушек мало, танцевать не с кем.
– А гармошка-то у вас есть, танкисты? Если все не хотите, то отпустите к нам гармониста.
– Хочешь – иди, – буркнул Густлик.
Томаш молча встал.
– Солдат инструмент понесет, – сказал Шавелло и, обернувшись к стоящему сзади молодому пехотинцу, приказал: – Возьми гармошку.
– Не нужно. Я сам, – запротестовал Черешняк.
– Не нужно так не нужно, – согласился сержант и остановил своего молчаливого помощника. – Перед боем попеть неплохо – ночь короче кажется, – приговаривал он. – Хорошая песня воевать помогает…
– Густлик, – тихо позвал Григорий, – а если Томаш к утру не вернется?
– Дадут нам пулеметчика из пехоты.
Из глубины леса донеслись легкие аккорды, а затем низкий мужской голос затянул песню. Ее подхватили еще несколько голосов.
– Вернется, конечно вернется, – убеждал сам себя Саакашвили.
– Само собой, – кивнул головой Густлик, но голос его прозвучал не очень уверенно.
Теперь уже целый хор из пехотинцев пел песню.
