В танке Саакашвили толкнул своего соседа в бок и предложил ему с иронией:
– Вихура, скажи генералу, что тебе душно. Я сюда Гоноратку посажу.
– Ну вот еще… Да мне потом дети и внуки не простят, что я мог быть в Берлине и не был.
Шарик тем временем приволок свою находку, которую прятал под лесами, – большую зеленую диванную подушку. Расшитая цветами и бабочками, подушка была к тому же украшена двумя рядами золотой бахромы. Вспрыгнув передними лапами на броню, Шарик лизнул руку Григория и просительно заскулил. Водитель высунулся из танка и втащил подстилку внутрь машины.
Густлик, расположившийся на башне, с интересом наблюдал за этой сценой.
Удар группы генерала Штейнера в правое крыло 1-й армии был отражен в течение нескольких часов. Польские взводы и роты, атакованные силами батальонов и полков, упорно оборонялись, уходили из-под удара короткими бросками и открывали огонь с новых позиций. Каждую четверть часа росла мощь обороны, вступали в бой полковые и дивизионные резервы. С первой же минуты колонны и районы исходных позиций гитлеровских войск были атакованы с воздуха польским авиационным корпусом. В этот день истребители и бомбардировщики сделали восемьсот боевых вылетов.
Через несколько дней исход сражения стал совершенно ясен. После полудня ускорилось продвижение на запад, в сторону главного фронта, на котором 1-я армия, уничтожая узлы сопротивления и форсируя все новые и новые водные преграды, теснила врага на северо-запад от Берлина, в направлении широкой низинной долины реки Хафель.
В могучем потоке войск, между грузовиками с пехотой, орудиями разных калибров и большими туловищами понтонов на тракторных прицепах, двигался «Рыжий». На правом крыле, держась за ствол, стоял Вихура и, указывая препятствия, помогал Григорию вести танк. Он то и дело осаждал соседей по колонне, пытавшихся вытеснить танк:
– Куда прешь, раззява? Хочешь, чтоб ноги оторвало?
Кос по обыкновению сидел на башне, спустив ноги внутрь, смотрел то вперед, то на карту, чтобы не прозевать разъезд, и одновременно слушал Еленя.
– Я говорю ей «пожалуйста», прошу – и все без толку. Говорит, никуда не хочет, а в Германию так совсем, – объяснял плютоновый, отодвигая в сторону сапоги командира и высовывая наверх голову. – Может, довезем ее так до тех гаубиц в Берлине, а оттуда, как поедут за боеприпасами…
– Густлик… – предостерегающе начал Кос.
– Да она худенькая, много места не займет.
– Ты что, не знаешь, что значит для танка бой в городе? Не помнишь, как нам досталось в Праге? Хочешь ее жизнью рисковать?
– Нет, – ответил плютоновый. Поразмыслив, он добавил: – Вихура говорил, что мы на парад едем. Если бы мы его отослали, место бы освободилось.
– Нам пулеметчик нужен.
Съежившись, Густлик пролез под пушку. На свободном сиденье Вихуры устроились Гонората и Шарик.
– Панна Гонората…
– К Кугелю я не пойду. Не нужно было меня забирать.
– В Берлине очень опасно.
– Да. А тут хорошо: стены толстые, железные.
– Нет, здесь хуже… – Он же знал, как бывает в танке, когда приходится вести бои в городе, и хотел ей сказать об этом, но заговорил о другом: – Еще немного, и война кончится, тогда я заеду за панной Гоноратой в Ритцен…
Он хотел взять ее за руку, но девушка вскрикнула. Шарик, видимо решив заступиться за слабого, предостерегающе зарычал. Тут танк притормозил, загудел сигналом.
Густлик вернулся на свое место.
– Стряслось что?
– Поворачиваем на юг, к городу.
Из-за танка вперед выскочили мотоциклы, разведчики остановили подъезжающие с противоположной стороны порожние грузовики. В боях на канале они понесли потери в теперь имели только по два человека в экипажах – наводчикам приходилось оставлять ручные пулеметы и садиться за руль.
На короткое время все остановилось, и подхорунжий Лажевский махнул рукой в знак того, что проезд свободен. «Рыжий» свернул, съехал с автострады на узкое, хотя и асфальтированное шоссе, которое рядом с небольшим озером вбегало в лес.
Из развалин разбитого дома, наверное бывшей лесной сторожки, выскочил одичавший кот, перебежал дорогу перед танком.
– Холера! – выругался Вихура. – Не к добру…
– Ну так дуй обратно, – посоветовал ему Густлик. – А я тебе потом расскажу, как в Берлине было.
– Очень уж далеко возвращаться.
Густлик подвинулся к башне, позвал:
– Яничек!
– Ну?..
– Может, ты сам растолкуешь ей? Ты же можешь…
– Не я ее на танк сажал.
– Янек! – Густлик поманил сержанта рукой, а когда Кос наклонился, схватил его за грудь. – Первый раз прошу. Панна Гоноратка моя нареченная…
– А она знает об этом?
– Она? Нет.
– А когда же ты скажешь ей?
– Скажу. А оставишь ее?
– Нет. Разве я Марусю вожу в танке?
Снова пролез Густлик под пушку, пробрался вперед и сообщил девушке:
– Командир приказал мне сказать, что вы – моя нареченная.
Девушка подняла голову с подушки, притянула Еленя к себе и поцеловала в обе щеки.
– Правда? А где же кольцо? – спросила она не без кокетства.
– Да разве его теперь найдешь? – растерялся Елень.
Саакашвили на мгновение отпустил рычаги, покопался в ящике за сиденьем и протянул гайку.
