– А что!.. – сориентировался сразу Густлик. – Действительно кольцо.
– Крепче золотого, – заметил Саакашвили, показывая в улыбке свои белые зубы. Он несколько мгновений смотрел на счастливую девушку и, повернувшись к переднему люку, вдруг резко затормозил.
– Ты что делаешь? – гаркнул на него Густлик. – Людей, а не картошку везешь!
– Какого черта?! – крикнул Григорий, высунувшись по пояс из люка.
– Шорта? – весело спросил худой, высокий, в берете мужчина, который, выбежав на середину шоссе, остановил танк. – Ле рюс? – Наклонившись, он посмотрел на башню и, увидев орла, заговорил: – Полоне… Вив ля Полонь! Вив ля либерте!
Мотоцикл Лажевского, который ехал впереди танка как разведывательный, развернулся и теперь мчался назад.
Вихура спрыгнул с брони на землю, недоверчиво обошел неизвестного.
– Ты чего хочешь, ля франс? Пуркуа тю стоишь?
Француз обнял его и рукой придавил живот капрала.
– Нике?
– Нике не достанешь, – ответил Франек, решив, что тот хочет что-нибудь из еды.
– Вэн. – Француз сделал жест, словно осушая бокал. – Бьен?
– Бьен, хорошо, но только нет вина. Нике вэн.
– Ле вэн, ле кошон. – Пытаясь объяснить, он начал хрюкать, изображая поросенка. – Вене. Полоне. – Француз потянул Вихуру за рукав.
Экипаж выглянул из танка, мотоциклисты поднялись в своих колясках. Все глазели, как эти двое, перескочив через кювет, побежали между кустов и остановились на краю лесного оврага, над которым поднимался дымок и дрожал нагретый воздух.
– Панове! – крикнул Вихура в сторону танка. – Он не просит, а приглашает. Тут его дружки такую еду готовят – на целую роту хватит.
Кос спрыгнул с танка, подошел к Лажевскому:
– Как ты считаешь? Все равно где-то надо останавливаться на обед.
– Хорошо. Здесь все готово, меньше времени уйдет. Поезжайте, а я со своими вернусь через полчаса.
– Ты куда? Голодный будешь…
– Оставите нам.
Подхорунжий приказал одному пулеметчику высадиться из коляски мотоцикла и занять пост у танка. Кивнув остальным, он дал газ и, наклонившись над рулем, помчался обратно по дороге, по которой они приехали. За ним следовали два других мотоцикла.
Танкисты, к огромной радости французов, спустились в овраг, полный зелени и солнца, запахов леса и кухни. Обед обещал быть действительно замечательным. Однако Кос уже пожалел, что согласился. Отступать же было поздно – французы обиделись бы смертельно, да и без Лажевского все равно ехать было нельзя.
Обед превратился в пиршество.
– А ба ля гер! Вив ля пэ! 35 – провозглашал тосты худощавый француз, наливая одновременно из объемистого бочонка в стаканы.
– А ба! Вив! – повторяли два его товарища, лохматый и лысый, оба очень низкорослые.
С наветренной стороны догорающего костра, над которым на вертеле коптились в дыму остатки большого поросенка, сидел экипаж «Рыжего». На ящиках из-под боеприпасов лежали нарезанные ломти хлеба и обглоданные кости. Шарику отвели отдельный ящик, и он тоже пировал, громко грызя мослы.
Французы пили до дна, а танкисты поднимали стаканы и только пригубливали вино, поглядывая на Коса, который делал маленькие глотки и отставлял стакан в сторону.
– За мир! – объяснял Саакашвили. Его волосы были взлохмачены, глаза блестели. – Они пьют за победу и мир! Я не могу больше притворяться, должен выпить. – И он осушил стакан до дна.
– Эх, что они подумают о поляках, – вздохнул Вихура, но у него не хватило смелости выпить.
Густлик сначала отпивал понемногу, потом решил последовать примеру Григория и разогнался было, но сидевшая рядом с ним Гонората удержала его за руку.
– Сначала панна Гонората сама доливала, – тоскливо произнес он.
– Командир не велел.
– Командир теперь запрещает, а не помнит, как сам тогда в замке чуть не полбочки выпил, а остальное вылил.
– Помню, – сказал Янек. – Помню и запрещаю.
– И я запрещаю. Я теперь тоже власть. – Она погрозила надетой на палец гайкой. – Танковое кольцо крепче золотого.
– Катр вэн шассер, катр вэн шассер… – пели, раскачиваясь из стороны в сторону, французы веселую песенку о восьмидесяти солдатах и об их любовных приключениях.
– Где же ты моя Сулико… – вторил им Саакашвили.
Лысый француз достал откуда-то гармонь. Руки Томаша сразу же потянулись к инструменту. Но он встретил косой взгляд Коса и понял, что нельзя…
Француз, не слишком уверенно стоявший на ногах, заиграл веселый парижский вальс. Его лохматый товарищ склонился перед Гоноратой, приглашая к танцу.
Они зашуршали ногами по траве, закружились в легком облачке пыли, сбитой с высохших прошлогодних стеблей.
Саакашвили протянул руку со стаканом в сторону бочонка, и высокий налил ему вина.
Он залпом выпил до дна, отставил стакан и зааплодировал Гоноратке и лохматому французу, которые кончили танцевать. Потом и сам вышел на круг. Гармонист сменил мелодию. Теперь Гонората хлопала в такт движениям Григория. Волосы ее совсем растрепались от танца.
– Ох, панна Гонората! – вспомнил Елень. – У меня же ваша лента! Вы потеряли в генеральской машине, а я сохранил на своей груди.
