Не было здесь ни комфорта, ни достатка лекарств. Сначала смерть контратаковали на прямых столах в палатках, приспособленных под перевязочные, при неровном свете тусклых лампочек, сосущих энергию полевых электростанций. Наркоз применялся в крайних случаях, обезболивание – очень редко. И опять солдат должен был проявить свое мужество и силу воли, чтобы перебороть боль.
Вентиляция не помогала – уже через час работы в перевязочных делалось душно, стоял терпкий, сладковатый запах крови и пота. Только теперь, когда дивизии перешли к преследованию врага, раненых стало поступать значительно меньше, чем при форсировании Одера и в первые дни боев на плацдарме. Этот солдат с простреленными мышцами правой руки был уже сегодня последний.
Когда ему прочищали рану, он лежал спокойно и только на окаменевшем лице, словно роса, выступали и сбегали по щекам тяжелые капли пота. Боль еще не прошла, но наконец-то наступило облегчение, и солдат поблагодарил операционную сестру чуть заметной, неуверенной улыбкой.
Фельдшер Станислав Зубрык не без труда разогнул спину, вытер полотенцем лицо, а Маруся, склонившись над раненым, заканчивала накладывать твердую повязку на простреленную руку. Несмотря на то что она сама еще носила повязку на левом предплечье, получалось это у нее по-прежнему ловко, разве только медленно.
– На сегодня все, – с облегчением вздохнул фельдшер, недавно получивший звание хорунжего.
Он снял белый халат, надетый прямо на рубашку, откинул полог палатки, впуская свежий воздух, потом надел мундир и взялся за ремень.
– Хорошая работа, – польстила ему Огонек.
– Практика, пятнадцать лет. Много людей пришлось штопать: после свадеб, крестин, в оккупации. Меня знают не только в Минске-Мазовецком, но и в Венгровском, и в Гарволинском, и даже в Лукувском повяте 39 . Но я, панна Маруся, – он понизил голос, словно доверяя ей большую тайну, – я в общем-то специалист совсем по другим делам. Вот если вы когда-нибудь соберетесь иметь сына или дочку, то прошу только ко мне.
– Ну что вы… – зарумянилась Маруся, но глаза ее все-таки радостно блеснули.
– Серьезно, рука опытная. И счастливая. Семь раз тройню принимал, не считая близнецов. – По мере того как он говорил, голос его звучал все веселее, но потом, вдруг вспомнив о фронте, хорунжий погрустнел. – А здесь… Если правду говорить, то я выстрелов боюсь. Миролюбивая натура, панна Маруся. Сколько бы я ни старался, сколько бы ни воспитывал свою силу воли, как над ухом загремит, я чуть не в обморок…
Махнув рукой санитарке и раненому, хорунжий Зубрык вышел из палатки на солнце. Рядом с Марусей остался предупредительный Юзек Шавелло, который, держа в левой руке ножницы и пластырь, а в правой – бинты, помогал ей не хуже второй операционной сестры.
– Пожалуйста. – Он подал булавку, расстегивая ее неуклюжими пальцами. – Ну и что с того, что указательный не двигается, зато средний сгибается.
Огонек заколола концы бинта булавкой и легонько хлопнула раненого по плечу.
– Готово.
Солдат зашевелился и сел на столе.
– Спасибо, сестра, – сказал он, вкладывая в эти слова душу.
– Не за что, – засмеялась девушка и потрепала его ладонью по волосам.
– И от меня спасибо. – Шавелло слегка нагнул голову, чтобы Марусе легче было ее достать.
– За что?
– За то, что вы разрешаете помогать себе во время операций.
Но Юзек не дождался ласки: неожиданно раздался шум моторов и они увидели сквозь редкий березняк поворачивающую к госпиталю колонну машин. Впереди ехали мотоциклы, в ста метрах за ними машины, замыкал колонну квадратный бронетранспортер с внушительным стволом тяжелого пулемета, торчащим над бортом. Прежде чем Маруся успела снять белый халат, санитарные машины въехали во двор между палатками.
– Расспроси их, кого они встречали, – приказала Маруся Юзеку и первой выбежала из палатки.
Из палаток выглядывали раненые и со всех сторон ковыляли навстречу прибывшим. В голубоватых полинявших пижамах из фланели они мало чем напоминали солдат, но их сердца и мысли остались прежними.
– Из какой дивизии?
– Где ранили?
– Кто из дивизии имени Ромуальда Траугутта?
– Есть кто из четвертой?
– Артиллеристы, в нашу палатку!
Нескончаемые вопросы и возгласы покрыл могучий баритон шофера:
– Отцепитесь. Фронтовиков нет. Все заключенные, из немецкого концлагеря.
Из первой санитарной машины вылезла доктор Ирена. Перед ней встал по стойке «смирно» плютоновый, командир мотоциклистов.
– Разрешите возвращаться, гражданин хорунжий?
– Куда вы торопитесь? Пообедайте в госпитале.
– Слушаюсь, – ответил подофицер и, повернувшись кругом, закричал своим: – Здесь в столовой заправимся!
Ирена заметила среди раненых рыжеволосую голову Маруси.
– Сержант Огонек, ко мне!
– Слушаюсь!
Девушка хоть и носила военную гимнастерку, но юбка и ботинки были не форменные. Все было отутюжено и выглядело даже элегантно. Ирена испытующе посмотрела на нее, заметила про себя, что у молодого командира танка неплохой вкус, и тепло улыбнулась.
– Я встретила «Рыжего» с экипажем.
– Все живы?
– Все.
– И танк получили?
– И танк. Очень милые ребята. Мы теперь с ними после вахтангури…
